Наконец Чеботарёв поднял глаза на меня. В них была усталость и обречённость человека, который понимает — на самом деле выбора у него нет.
Он сделал глубокий вдох. Расправил плечи. Повернулся к старейшине и сказал жёстко, официальным тоном:
— Уважаемый Мухаммед-Рахим. В доме этого человека, — начальник заставы указал на Карима, — обнаружены следы, указывающие на укрывательство вооружённых лиц. Я, как начальник заставы, обязан проверить эту информацию. Прошу вас не препятствовать.
Старейшина открыл рот, чтобы возразить, но Чеботарёв уже смотрел на меня:
— Прапорщик Селихов. Проведите осмотр дома и придомовой территории. Быстро и аккуратно.
Я ограничился кратким кивком. Добавил:
— Так точно.
* * *
Стоун стоял у двери, прижавшись ухом к доскам. Сквозь щели доносились голоса, топот, короткий детский всхлип, который, впрочем, тут же уняли.
Он обернулся к Забиулле.
— Они уже здесь. В доме. Скоро будут во дворе.
Забиулла лежал на топчане, укрытый всё тем же старым, залатанным чапаном. Лицо его было бледным, как выбеленная стена, на лбу блестела испарина. Дыхание старого моджахеда стало тяжёлым, хриплым. Натужным.
Забиулла попытался приподняться, но сил на это у него не осталось, и он глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Вернул голову на скат из овечьей шкуры.
— Уходи, — прохрипел он. — Один. Я задержу их.
Стоун не двинулся с места:
— Куда я пойду? Везде их люди. Выбраться со двора незамеченным не получится. А затеряться в толпе не выйдет. Местные почти все уже по домам сидят, — он обернулся и заключил: — в общем, схватят меня быстро.
— Лжец… — протянул Забиулла, — мы оба знаем, как хорошо ты умеешь прятаться в сумерках. Ты просто не хочешь, Стоун. Не хочешь уходить.
Стоун не ответил.
— Почему? — с трудом прохрипел Забиулла. Потом он немного помолчал и добавил: — Если в твоей душе проснулось благородство, американец, то это произошло не к месту и не вовремя.
Стоун не ответил и теперь.
Забиулла смотрел на Стоуна. В его лихорадочно блестевших глазах не было страха — только решимость. Он пошарил рукой под тряпьём, на котором лежал. Что-то нащупал. Что-то вытащил.
Стоун не сразу рассмотрел, что это было. Однако быстро понял — Забиулла держал советскую гранату Ф-1.
Он сжал её в ладони:
— Я встречу их сам. Ты успеешь уйти, пока они будут… заняты.
В его глазах стояло спокойствие обречённого.
Стоун посмотрел на гранату. На лице его не отразилось ничего. Ни страха, ни удивления.
Он сделал шаг к топчану. Ещё шаг.
Резким, неуловимым движением выхватил гранату из ослабевшей руки Забиуллы. Тот даже не успел среагировать.
Стоун непринуждённо выкрутил запал и отбросил рубашку куда-то в угол.
Забиулла замер. Посмотрел на Стоуна с настоящим, искренним недоумением.
— Что… Что ты делаешь? — прохрипел старый воин.
Потом недоумение на его лице сменилось пониманием. Страшным, обжигающим пониманием.
Он попытался сесть. Захрипел, закашлялся, но выдавил из себя слова, полные ненависти:
— Ты… ты хочешь сдаться! — голос его сорвался на шипение. — Ты хочешь выйти к ним с поднятыми руками! Ты… ты всё это спланировал? Ты хотел этого с самого начала?
Он задыхался от кашля, но продолжал, выплёвывая слова, как яд:
— Ты привёл их сюда! Ты!.. Знал, что они найдут нас… Привёл… Чтобы сдать меня! Как ценный груз! Как… как лишнего барана впридачу ко всей отаре!
Его руки тряслись, лицо заливал пот, глаза горели безумным огнём.
— Ты предал меня тогда, на Катта-Дуване, и предаёшь сейчас! Ты — шакал, Стоун! Нет… Клянусь Аллахом, ты хуже шакала!
Стоун стоял не двигаясь и слушал эту тираду. Лицо его было спокойным, только желваки на скулах чуть заметно играли.
Когда Забиулла замолчал, обессилев, Стоун медленно, очень медленно присел на корточки рядом с топчаном. Теперь их глаза были на одном уровне.
Он сказал тихо, но каждое слово звучало отчётливо:
— Ты всегда был очень проницателен, Забиулла. За это я тебя уважаю. Правда.
Забиулла весь напрягся. Попытался приподняться на локтях. Вышло у него неважно. Но даже так он плюнул в Стоуна. Слюна осталась у Забиуллы на бороде. Стоун даже не вздрогнул.
— Но кое в чём ты ошибаешься, старик. Для русских я один ценнее, чем три сотни таких, как ты, — Стоун замолчал. Отвёл взгляд. Потом тихо добавил: — Это единственный способ, чтобы мы оба остались живы. Ты умрёшь здесь, если не получишь помощь. Я умру, если побегу. Если комми меня не достанут, то почти наверняка достанут… Сам знаешь кто. А так… у нас есть шанс.
Забиулла смотрел на него с ненавистью:
— Шанс? Гнить в их тюрьмах? Отвечать на их вопросы? Терпеть от них унижения? Нет, американская собака… Ты меня совсем не знаешь… Совсем… Я… Я лучше погибну, как моджахед… Я…
Он не закончил. Закашлялся. Тяжело, сухо.
Стоун кивнул:
— Я знаю. Но ты нужен живым. Не мне — себе.
Забиулла хотел возразить, но Стоун продолжал, и голос его стал твёрже:
— Так будет правильно, старик.
Стоун молчал долго. Ждал, пока Забиулла откашляется.
Потом посмотрел ему прямо в глаза. Проговорил с едкой, ехидной улыбочкой:
— Хоть ты старый упрямец и сукин сын, Забиулла. Заноза в моей заднице. Но без тебя я бы давно сдох в этой чёртовой дыре, — он поднялся. Уставился на дверь: — Знаешь, что я понял, пока вгрызался зубами в свою чёртову жизнь?
— Двуличный червь… — беспокойно бормотал Забиулла, — предательская собака… Я знал… Знал… Кхе… Кхе… Знал, что тебе нельзя… верить, американская гниль… Будь… Кхе… Будь ты и весь твой род проклят до… до скончания веков…
— Что не хочу ни перед кем держать долг, — проговорил Стоун, не обращая внимания на сыплющего проклятиями Забиуллу, — Перед тобой тоже, старик.
* * *
Как только Чеботарёв дал команду, старейшина понял, что проиграл. И сделал последний ход.
Он схватился за сердце. Лицо его исказилось гримасой боли. Он начал оседать на пол, хрипло причитая:
— О-о, Аллах… сердце… мне плохо… воды…
Его родственники — тот, с воловьим подбородком, и второй, похожий на хорька — бросились к нему, подхватили, засуетились.
Коршунов испуганно дёрнулся:
— Семён Евгеньевич! Ему плохо!
Чеботарёв снова стал колебаться. Он смотрел на старейшину, который натурально закатывал глаза и стонал.
Я подошёл к старейшине. Наклонился. Заглянул ему прямо