Хотя Вторая мировая война не стала, как ее иногда называют, «полным уравнителем классов», зависимость государства от участия в ней всего населения означала, что некоторые слои получили значительные выгоды благодаря своей вовлеченности в военный процесс. Однако влияние на социальное расслоение было при этом различным в зависимости от социальных и геополитических условий, в которых оказались разные государства. Так, в США мощная промышленная база и удаленность от полей сражений способствовали росту среднего класса отчасти благодаря появлению так называемых общин военного бума. Один из наиболее интересных с социологической точки зрения примеров такого бума связан с поселком Уиллоу Ран в Детройте, где компания Ford Motor Company разместила крупнейший в мире завод по производству самолетов-бомбардировщиков. В то время как непосредственно на заводе работали более 40 000 человек, в крошечную фермерскую общину съехались до 250 000 человек со всех концов США. Как показывает исследование Лоуэлла Карра, община Уиллоу-Ран воспринималась и использовалась как важное средство социальной мобильности для тысяч семей из низшего класса, которые успешно и относительно быстро поднялись по социальной лестнице до уровня представителей среднего класса (Carr и Stermer, 1952). Положение европейских стран было совершенно иным. В некоторых случаях в выигрыше здесь оказывались крестьяне и промышленные рабочие. Например, в Великобритании правительство использовало продовольственные субсидии для удержания под контролем стоимости жизни, одновременно повысив заработную плату в отраслях военного производства на 80 %. Кроме того, для стимулирования полноценного участия рабочих в военных действиях правительство ввело систему распределения, основанную на принципе «справедливой доли», которая учитывала интересы представителей каждого класса; ввело общие для всех повышенные нормы питания и реализовало масштабные программы в области социальной политики. Кроме этого, служба в армии предоставляла такие возможности для получения образования, которые были недоступны для рабочих в других странах (Marwick, 1981: 216–22). Поскольку Франция была оккупирована на ранней стадии войны, здесь спрос на промышленных рабочих оказался существенно ниже, а из-за нехватки продовольствия реальными бенефициарами войны стало крестьянство. Так или иначе, во всех этих случаях мировые войны оказались ключевыми катализаторами социального расслоения.
Следующий момент заключается в том, что стратификация по-прежнему остается связанной с насильственным аппаратом социальных организаций. Хотя очевидно, что в 1970-е годы Швеция была гораздо менее иерархичной и менее жестокой по сравнению с тем, какой она была в XV веке, источником формирования характера социальной структуры и в том и в другом случае выступал, по сути, все тот же организационный контроль над средствами насилия. Тот факт, что в условиях более раннего порядка с характерным доминированием небольшого числа воинов-аристократов контроль над насилием был территориально рассредоточен, а в другом случае аппарат насилия был легитимно монополизирован национальным государством, вовсе не означает, что в 1970-е годы шведские модели социального включения и исключения не имели с насилием ничего общего. Напротив, само существование и стабильность современной системы стратификации глубоко укоренены в организационной монополии государства на применение насилия. Эта монополия не только предотвращает беспорядочные избиения и убийства представителей одного социального слоя представителями другого, но и препятствует несанкционированной коллективной и индивидуальной узурпации классовых или статусных ролей. Современные индустриальные социальные порядки являются пацифистскими и экономически продуктивными именно благодаря существованию почти абсолютной монополии на насилие и идеологическим усилиям единственной социальной организации – современного национального государства. Вынесение насильственных конфликтов за внешние границы национальных государств не только приводит к внутреннему умиротворению (Giddens, 1985; Hirst, 2001), но и способствует централизации и концентрации орудий насилия в руках государства.
Следовательно, в отличие от прежних политических систем, современные государства могут опираться на суды, полицию и армию, чтобы поддерживать существующие системы стратификации. Если в средневековой Европе те, кто владел орудиями уничтожения, могли довольно быстро перекраивать существующие социальные иерархии, то монополия на насилие, которой обладает современное государство, гарантирует сохранение социальных иерархий в их существующем виде.
Тем не менее ни один из описанных выше процессов не привел к подавлению внутренних социальных конфликтов и не устранил насилие из общественной жизни. Вместо этого насилие просто стало незаметным. Из-за того, что государственная монополия на насилие глубоко укоренилась и рутинизировалась, оно оказалось нормализованным и, соответственно, почти невидимым для населения. Однако любая попытка бросить вызов существующему социальному порядку тут же выявляет насильственную природу социальной стратификации в условиях современности. Мы, современные люди, можем наслаждаться беспрецедентными свободами, но лишь до тех пор, пока не беремся за решение своих экономических, политических и социальных проблем собственными силами: бездомный, нашедший приют в нежилом доме, принадлежащем частной корпорации, будет немедленно и жестко выселен; драка между двумя пьяными друзьями может привести их обоих в тюрьму; родители, решившие не отдавать своих детей в начальную школу (и не обучающие их на дому), будут строго наказаны; частный дом, построенный без разрешения, будет снесен; безработная мать-одиночка, которая не может оплатить банковский кредит и счета за квартиру, может столкнуться с тем, что ее детей заберут социальные службы; а подросток, носящий в кармане перочинный