С гордостью могу я сказать в качестве сына: вот образец настоящей немецкой женщины, подлинная сущность которой раскрывается именно в том, как она несет тяжкий долг супруги и матери, – особенно видно это теперь, когда исчезло великолепие придворной жизни и обнажились чисто человеческие черты ее облика.
Наше отношение к отцу было иное. Он был всегда ласков с нами и по-своему нас любил, но мог нам, конечно, уделять не слишком много времени. Из воспоминаний раннего детства я знаю лишь несколько таких, когда я вижу его среди нас непринужденно веселым и всецело увлеченным мальчишескими играми. Мне кажется, что он никогда не мог вполне отрешиться от превосходства взрослого человека, чтобы среди нас почувствовать себя снова мальчиком. В его присутствии мы поэтому не могли избавиться от чувства некоторой связанности, и даже те нарочитые резкости в тоне и выражениях, которыми он, желая снискать наше доверие, подчеркивал свое хорошее расположение, скорее запугивали нас. Бывало так, что он еще сидит с нами, но в мыслях уже давно покинул нас. Мы, дети, это прекрасно чувствовали, и в такие минуты он казался нам безличным, рассеянным и совершенно чуждым нашим детским сердцам.
Только сестрице моей[2] удалось сызмала завоевать теплый уголок в его сердце.
Кроме того, от отца исходил целый ряд непривычных для нас, мальчиков, принудительных мер. Так, когда мы входили в его рабочий кабинет (чего он очень не любил), мы должны были держать руки на спине, дабы не уронить что-нибудь с его стола. Та почтительность и то военное послушание, которые внушались нам по отношению к отцу с самых ранних лет, точно так же усугубляли нашу неуверенность и робость перед ним. Даже я и мой брат Фриц[3], которых никогда не считали робкими, испытали это на себе; и лишь постепенно по мере развития я избавился от этого стеснительного чувства.
Воспоминание о рабочем кабинете отца воскрешает в моей памяти один мелкий эпизод моего детства, неизгладимый и незабвенный для меня уже по одному тому, что то был мой первый визит к князю Бисмарку[4]. Произошло это ранним утром. Собираясь ехать с братом Эйтелем Фридрихом на занятия в Бельвю, я слонялся некоторое время бесцельно по нижним покоям дворца. При этом случайно забрел в небольшую комнату, в которой старый князь сидел над бумагами за письменным столом. К моему ужасу, он поднял на меня глаза. На основании моего прошлого опыта я должен был предполагать, что он меня сейчас же гневно вышвырнет за дверь. И я уже начал было удирать, как он неожиданно подозвал меня к себе. Положив перо на стол, он взял меня своей исполинской рукой за плечо и взглянул на меня в упор своими большими проникающими в душу глазами. Затем кивнул головой и сказал: «Маленький принц, вы мне нравитесь, сохраните навсегда вашу свежесть и непосредственность».
С этими словами он меня поцеловал, и я стрелой вылетел из комнаты. После этого происшествия я так возгордился, что в течение нескольких дней совершенно игнорировал своих братьев. Что за чудо – без позволения я ворвался в рабочий кабинет, и меня не выгнали и не побранили даже! А между тем это был рабочий кабинет старого князя!
Несомненно, и дальнейшее наше воспитание способствовало все большему и большему отдалению от отца. Образование наше было вскоре целиком вверено домашним учителям и гувернерам, через которых мы и узнавали, доволен ли его величество нами или нет. Уже здесь, в раннем детстве и в пределах семьи, мы испытали на себе «систему третьего» – то есть присущую отцу склонность, избегая личных объяснений, принимать доклады через посредников и через них же передавать свои решения. Принцип этот, весьма соблазнительный для столь занятого человека, каким, несомненно, всегда был государь, с годами пускал все более и более и глубокие корни. В тех случаях, когда в роли посредника оказывались падкие на власть и столь же угодливые, сколь настойчивые политики и придворные, это приводило к замалчиванию или одностороннему освещению событий, что и послужило впоследствии причиной многих бедствий.
Кабинет, в особенности кабинет гражданского управления, был, в сущности, не чем иным, как личной канцелярией, начальник же кабинета служил рупором и посредником всех мнений, высказывавшихся так или иначе по тем вопросам, которые относились к его ведомству; а вместе с тем он был обратным передатчиком всех высочайших резолюций. В идее этот пост предполагает безусловную справедливость и объективность. Это сугубо важно, когда государь (чего не могли не знать его приближенные) в некоторых отношениях легко поддается влиянию и утратил благодаря пережитому им разочарованию свою душевную твердость. В таких случаях ответственность лиц, занимающих названный пост и превышающих границу своих полномочий, столь же велика, как их власть. Если же сверх того они объединяются для закрепления своего положения и влияния, окружая государя плотной стеной своих придворных сподвижников, то в основу всех окончательных решений государя неизбежно ляжет совершенно искаженная картина действительности. Вот где следует искать истинных виновников всех его неправильных решений и резолюций.
Однако кому теперь еще охота говорить о зле, которое долголетние начальники гражданского и морского кабинетов причинили немецкому народу своими ежедневными докладами с глазу на глаз у государя. Из той сети политических суждений и мнений, которой они прочно окутали кайзера, внушая ему свою точку зрения, он уже не мог сам высвободиться. Если же иногда и обрывалась какая-нибудь петля этой сети, если порой собственные наблюдения или же мужественное слово постороннего человека и открывали государю глаза, то уже на другой день ежедневная их служба давала им возможность исправить изъян и сгладить произведенное непрошенным советчиком впечатление. Я знаю, что ни одно из этих лиц не поступало так в сознании всей пагубности своего влияния. В конце концов, всякий считает свой политический рецепт единственно правильным и несущим успех. Возвращаясь опять от носителей принципа к самому принципу, я уверенно говорю, что начальник кабинета, который в еще большей степени влиял бы на кайзера и подсказывал его решения, мог бы стать величайшим благом для нас всех и для отечества, если бы только это был твердый, сильный и уверенный в своих целях человек. Такого мужа, однако, судьба, к сожалению, не послала нашему государю. Свойственная кабинетской политике и ее приверженцам тенденция представлять государю факты в приукрашенном виде, преуменьшать грозно надвигающиеся опасности и усыплять возникавшие у него с все большей и большей настойчивостью