Избранное
УЛИЦА ПОБЕДЫ
Роман
Перевод З. ПОТАПОВОЙ.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
J’ai tout donné pour rien
Théophile Gauthier[1]I
БУХАРЕСТ — СЕВЕРНЫЙ ВОКЗАЛ
Тьма. Плотная, осязаемая, душная, как войлок. В небо ни звезды. Даже Полярной. Странно, какие враждебные ночные духи могли наслать на поля этот непроглядный, тяжкий мрак. Странно и даже страшно.
Лишь окна поезда переливаются из конца в конец цепочкой огней. Издали они кажутся нереальными, фантастическими, словно летит корабль-привидение с оборотнями-пассажирами. Тот самый призрачный корабль из матросских легенд: ярко освещенный, с плясками и пьяным буйством на борту, несется он навстречу крушению, и каждую полночь все погибают, чтобы на следующий вечер воскреснуть вновь и вновь, пока не наступит избавление от злого проклятья.
Но этот страх — нелепое, романтическое наваждение. Паровоз с красными искрами на груди летит по тысячекратно пройденному пути, рассекая пространство в смоляной темноте. Там, вдали, чуть пробивается зарево. И когда поезд домчится, никто не оглянется назад.
Незнакомый господин в углу купе у окна задремал с развернутой газетой на коленях, откинув голову на спинку дивана вишневого бархата. Время от времени он улыбался какому-то веселому сновидению, и тогда его сухое тонкое лицо с античным профилем прояснялось.
Сабина приложила палец к губам в знак молчания:
— Ш-ш! Катон Суровый заснул! И могу сказать вам, какой именно счастливый сон ему снится…
— Сабина! Утихомирься, прошу тебя! Вдруг этот господин проснется! — тревожно прошептала госпожа Елена Липан.
Сабина, словно не слыша увещания матери, продолжала:
— Ему снится, что в конце концов получено разрешение разрушить Карфаген и он отправился со знаменитым кинорежиссером Рексом Инграмом снимать развалины. — Она с сосредоточенным лицом продекламировала: — «Ceterum censeo Cartaginem esse delendam»[2]. Это его мания. Она не оставляет его даже во сне…
Но внезапно незнакомец, который фантазией Сабины был наречен Катоном Цензором по сходству с бюстом из отцовской библиотеки, перестал улыбаться.
Он прошептал во сне что-то непонятное. Повернулся, зашуршав газетой, и устроился поудобнее, укрывшись от света, бившего ему прямо в глаза.
Сабина замерла с поднятой рукой, сделав вид, что приглаживает перед зеркалом свои растрепавшиеся непокорные кудри.
— Сабина, сейчас же перестань! — резко сказал Константин Липан.
— Да что такого я делаю, папа? — притворно изумилась девушка, лишний раз доказывая, что не зря завоевала себе репутацию самого озорного бесенка в стае чертенят. — Что тут такого? Во-первых, здесь нигде не написано, что о Катоне говорить запрещено. Прочтите-ка все объявления: «Плевать воспрещается!», «Курить воспрещается!», «Становиться ногами на сиденья воспрещается!». А про Катона — ни слова! А кроме того, откуда известно, что именно он и есть Катон Суровый, или Катон Цензор?.. Кстати, сейчас можно воспользоваться случаем и узнать, с кем мы имеем честь путешествовать…
Она встала на цыпочки и, дотянувшись до багажной сетки, повернула к себе кожаную рамку с визитной карточкой, прикрепленную к ручке чемодана.
Широко раскрыв глаза от удивления, она прочла:
«Доктор Михайл Поп-Спэтарул. Профессор. Бывший министр просвещения. Бывший министр здравоохранения».
Это обилие титулов подействовало на Сабину гораздо больше, чем недавние строгие замечания. Она смирно уселась на место, приглаживая короткую форменную юбочку, и скорчила самую сокрушенную рожицу.
— Так кто же он, твой господин Катон? — спросил Неллу Липан обычным противно-снисходительным тоном старшего брата — старшего всего на один год, но уже два года проучившегося в высшем отделении гимназии.
Сабина прошептала ему на ухо звания и титулы Катона Сурового. Таким же путем известие достигло ушей всего семейства Липанов. И все они сразу же состроили угодливые благоговейно-смиренные мины, блюдя покой высокой персоны.
Константин Липан невольно поправил галстук. Елена Липан оглядела в карманное зеркальце свое усталое лицо с набрякшими от дорожной пыли и дыма глазами. Молодежь подобралась, приняла подобающие позы, поборов расхлябанность, неизбежно возникающую после долгих часов нескончаемого, надоевшего путешествия в вагоне. Все мысленно перебрали слова и жесты, которые могли бы хоть чем-нибудь вызвать раздражение их дорожного спутника.
Семья Липанов была воспитана в духе чинопочитания и уважения к почетным званиям.
Некоторое время слышался только монотонный стук колес в ночи да грохотанье поезда по гулким железным мостам.
Елена Липан закрыла сумочку, наведя в ней должный порядок со всей тщательностью бережливой женщины, запуганной вечно грозящим призраком бедности; затем она окинула удовлетворенным, покровительственным взглядом своих детей, сбившихся вокруг нее словно птенцы в гнезде.
Вот именно такими она их любила: благоразумными, воспитанными, аккуратными.
Ее преждевременно увядшее лицо с выцветшими глазами и мелкими морщинками в углах рта на мгновение стало безмятежным. Наконец-то жизнь улыбнулась ей.
Теперь, спустя двадцать лет, вдруг свершилось их затаенное великое желание, которое они никогда не осмеливались даже высказать. Константин Липан, на долгое время застрявший без продвижения по службе в сонном и бедном провинциальном городке, внезапно, благодаря благосклонному капризу министра юстиции, бывшего короткое время его товарищем по школе, получил перевод в Бухарест, в апелляционный суд. Его карьера примерного судейского чиновника, до сих пор получавшего лишь платонические поощрения во всех отчетах и докладах вышестоящим инстанциям, сейчас увенчалась уже не столь неопределенным результатом. В течение двадцати лет столица казалась