Мне нравилось, как Эсрай размышляет о будущем. Но торопить её с решением о наших дальнейших взаимоотношениях я не спешил. Пусть всё идёт своим чередом.
— А так, если подумать… — она обернулась у меня в объятиях, вновь оказавшись со мной нос к носу. — Спасибо, Юр. Сюрприз удался.
— Осталось только чуть подправить береговую линию и добыть росток мэллорна, — усмехнулся я.
— Когда отправимся на Туманный Альбион грабить моих сородичей? — Эсрай хитро прищурилась, и в её глазах загорелся озорной огонь.
* * *Кабинет княгини утопал в мягком, приглушённом свете магических светильников, отбрасывающих на стены причудливые тени. Тяжёлые портьеры были задвинуты, отгораживая комнату от ночной прохлады, и лишь узкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель, серебряной нитью ложась на дубовый паркет. В воздухе пахло старым пергаментом, сушёными травами и едва уловимым ароматом лаванды, Эльза настояла на том, чтобы в кабинете бабушки поставили вазу с этими цветами, утверждая, что они успокаивают нервы и помогают сосредоточиться.
Елизавета Ольгердовна задержалась в своём кабинете. Она писала от руки десяток писем, готовя те к отправке знакомым оборотням в Европе.
Все же разменянная сотня лет имела некие преимущества, в том числе и обширные знакомства. И если уж ситуация с намеренным сведением с ума оборотней, находящихся близко к власти, подтвердилась в трёх странах, то нужно было предупредить и роды, с которыми она имела тесное общение в прошлом. А несмотря ни на что, таковых на данный момент оставалось порядка десятка.
Почему письма, а не телефонные звонки? Потому что главы некоторых родов давным-давно отошли от дел и жили отшельниками. И вряд ли на уж очень пожилых оборотней тратили бы катализатор, те уже не имели политического веса во власти. А связь с миром по телефону не поддерживали, предпочитая старые добрые письма. Вытащить их из собственных берлог можно было только подобным образом, поэтому пришлось писать каждому достаточно обстоятельное послание. Не просто спрашивая в лоб: «Есть ли у вас проблемы?», а постепенно подводя к этому вопросу, с просьбой проверить состояние адекватности наследников.
Артефакторное перо скрипело по бумаге, выводя изящные, с лёгким налётом старомодности буквы. Елизавета Ольгердовна то и дело останавливалась, перечитывала написанное, хмурилась и вновь склонялась над листом. Иногда она замирала, глядя в пространство, припоминая детали давних встреч, черты характера тех, кому писала, а затем вновь принималась за дело.
За всеми этими делами она не заметила, как уснула.
Давненько с ней подобного не случалось. Но, видимо, нон-стоп ведение боевых действий на западном фронте, плюс развитие собственного дара и перешагивание порога девятого ранга не дались ей так легко, как она предполагала. Организм всё же требовал отдыха и возможности перестроиться.
Именно поэтому княгиня и не противилась. Она лишь перебралась на массивный диванчик, обитый тёмно-зелёным бархатом, с высокой спинкой и резными подлокотниками, укрылась старым шерстяным пледом и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Однако же военная привычка спать чутко сработала и на этот раз.
Дверь кабинета едва слышно скрипнула при открытии. Княгиня не шевельнулась, но тут же обратилась к одной из химер, тихонько следившей в углу из темноты за входом. Мыслесвязь сработала мгновенно: «Кто?»
К её удивлению, визитёром оказался никто иной, как Кхимару или, как его ещё называли, Хильмерик Трихёвдат. Его княгиня не видела уже очень давно.
А ведь она так хотела, чтобы он увидел её помолодевшей. Отчего-то для неё это было важно.
И вот сейчас он замер на пороге кабинета.
Кхимару был высок, даже выше, чем она запомнила, и худощав, с резкими, словно вырубленными из камня чертами лица. Его кожа будто стала смуглей, отливая бронзой, а длинные седые волосы были забраны в косу.
Он окинул взглядом её рабочее место. Стол, заваленный бумагами, артефакторное перо поверх одного из недописанных писем, тусклый магический светильник, чашку недопитого чая, давно остывшего. И лишь позже его взгляд наткнулся на её худенькую фигурку, свернувшуюся калачиком на диване.
Кхимару улыбнулся. Улыбка вышла мягкой, чуть печальной, тронув уголки его губ и глаза, в которых заплясали тёплые искорки.
Несколько секунд он не порывался что-либо сделать, просто стоял и смотрел на неё, будто не веря, что она здесь и это именно она. Но всё же следующие его шаги были абсолютно бесшумны. Ни одна половица не скрипнула под его тяжёлыми сапогами, он двигался с грацией хищника, привыкшего красться в ночи.
Склонившись у княгини, он осторожно подхватил её на руки, словно пушинку, так и не развернув из пледа. Кхимару держал её так, будто боялся разбудить, будто она была хрупчайшим из сокровищ.
А после — понёс из кабинета.
Елизавета Ольгердовна старательно делала вид, что всё ещё спит. Но сердце забилось чаще, и она чувствовала, как кровь приливает к щекам. Ей бы «проснуться», попросить его опустить её на пол. Сказать, что она сама вполне может идти. Но отчего-то близость тепла, живого горячего тела, пахнущего знойной пустыней, пряностями и ещё чем-то далёким, заставила её не шевелиться.
Кхимару абсолютно бесшумно поднялся на третий этаж. Коридор здесь был узким, освещённым лишь редкими бра, отбрасывающими на стены длинные, пляшущие тени. Он осторожно приоткрыл дверь в её покои, та тихонько скрипнула, и отнёс её на собственную кровать.
Кровать была огромной, старинной, с резными столбиками по углам и балдахином из тяжёлого шёлка. Свежее постельное бельё, пахнущее лавандой, приятно холодило кожу. Эта постель уже более семи десятков лет была пристанищем её женского одиночества.
Кхимару опустил её на подушки так осторожно, будто укладывал младенца.
Делал он при этом всё настолько нежно и аккуратно, что, если бы не её военные привычки, она бы никогда в жизни не проснулась.
Укрыв её пледом, он аккуратно смахнул прядь волос, упавшую ей на лицо, и погладил по щеке тыльной стороной ладони медленно, почти благоговейно.
Поправив плед, он также бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь.