— Ему нелегко…
— Но вы же, Михаил Тарасович, можете повлиять на своего друга.
— Это не всегда удается, — произнес я, вспоминая последнюю встречу с ней. — Однажды я пытался повлиять на вас…
— Я ведь не входила в круг ваших друзей…
— Вы были женой моего друга.
— Была… — глухо сказала Ангелина Казимировна, опуская глаза. — Но поймите, Михаил Тарасович! Мне негде и не на что жить, я совершенно одинока… Думала поехать к отцу, но он суровый и строгий человек и не простит мне, — она поежилась. — И потом самое основное: я хочу быть с сыном. Надеюсь, у меня есть право на это?
Я сел на стул напротив Ангелины Казимировны. Она с надеждой подняла на меня глаза.
— Кто же вам доверит сына?.. Вы потеряли на него моральное право.
Ее лицо исказила гримаса боли и отчаяния, и она, спрятав его в свои ладони, расплакалась. Я не пытался ее успокоить: говорят, слезы приносят облегчение. Она плакала, не переставая, а я сидел и мучительно думал о том, что посоветовать ей, и ничего не мог придумать…
* * *
И снова дело. И не какое-нибудь многотомное, а всего лишь несколько исписанных и подшитых в коричневую обложку листков. Мать в тревожном сорок первом году рассталась с малюткой сыном, а теперь, спустя много лет, нашла его и просит взыскать алименты. Казалось бы, чего проще разобраться в таком деле. Дети обязаны доставлять содержание своим нуждающимся нетрудоспособным родителям — так гласит закон. И случись решать это дело Кретову, он, не задумываясь, выполнил бы требования закона. Ничего похожего на этот иск в моей практике не было. Правда, мне приходилось заниматься делом Плетня. Но это разные дела. Там — сын и отец — чужие; здесь — сын и мать — кровные. И потом его дело благополучно решилось. Краевой суд, куда я написал представление, отменил взыскание алиментов с Плетня. И все встало на свое место: законные родители будут воспитывать своего ребенка. А вот тут кому напишешь представление, если дело еще никем не решено и у матери, кроме сына, который и слышать о ней не хочет, никого.
Склонясь над исписанными листками, я беспомощно шуршу коричневой обложкой, двигая ее по столу, и не знаю, как поступить с иском матери. И это в то время, когда на бюро мне сказали: «Хоть и есть у тебя, Осокин, ошибки, но судить тебе доверяем…»
…В тот день я как никогда чувствовал себя крепко и уверенно. Часа за два до бюро ко мне заехала Бэла Викторовна и сообщила:
— Я ездила к Полине и узнала, кто вас поссорил.
— Кто же? — спросил я.
— Ангелина Казимировна. Она насплетничала Полине, будто Нина Юзвук — ваша любовница…
— Надеюсь, теперь Полина убедилась, что все это — ложь?
— Она сожалеет о случившемся. Очень сожалеет!..
И ничего больше, ничего определенного. Но я сразу же повеселел и приободрился. Уж теперь-то мне есть что сказать, если пойдет разговор о неладах в моей семейной жизни…
…Бюро началось с доклада Кретова. Пока он говорил, я смотрел на полированную дорожку на столе, бегущую среди блокнотов и рук от меня к секретарю горкома Ткачеву. Блокноты и руки вдоль дорожки лежали неподвижно. Если верят, то слушают, не перебивая. Или, может быть, здесь одно простое любопытство? Интересно, как это судья, бывший шахтер, и вдруг потакает расхитителям, злоупотребляет своим высоким положением, прибегая к помощи Семиклетова, чтобы сшить какое-то там пальто… Кретов мог бы сказать и о другом: как был изобличен Семиклетов, но разве обо всем скажешь в коротком докладе, когда в первую очередь надо остановиться на основных недостатках в работе народного судьи.
— В суде нарушаются сроки рассмотрения дел, есть волокита с жалобами. Дело по обвинению Лозуна явно смазано, Лозун сейчас симулирует психическую болезнь, и неизвестно, когда тяжкий преступник будет наказан…
И это дело об алиментах Кретов непременно вспомнил бы, если бы оно поступило в суд чуть раньше. «Мать, старая и больная, нуждается в помощи, — сказал бы прокурор, — а товарищ Осокин вместо того, чтобы взыскать с сына, забывшего о своем долге, алименты, затеял с ним ненужную переписку…» Между прочим, сын писал: «Я не знаю другой матери, кроме той, которая меня вырастила и с которой сейчас живу. Женщина же, выдающая себя за мою мать, в трудные дни бросила меня на произвол судьбы…»
Я переписывался с сыном, подолгу беседовал с истицей-матерью, а дело не решал. И, наверное, прав был бы Кретов, обвиняя меня в волоките. Но пусть лучше волокита, чем несправедливое, бесчеловечное решение…
Впрочем, у прокурора и без этого дела было достаточно фактов: редко и несамокритично отчитываюсь перед избирателями, груб с посетителями (здесь не надо бы примеров — сам Петухов это установил)…
Не забыл Кретов и о деле Колупаева. Очутившись под стражей, тот снова стал утверждать, что дал взятку судье.
— Взял взятку Осокин или нет — этого следствие, к сожалению, не установило, — сказал Кретов, а потом подробно остановился на доказательствах, которых «недостаточно для обвинения» (не Колупаева, конечно, а меня). И выходило: возможно, и взял взятку Осокин, ведь не доказано, что нет…
— И еще остановлюсь поподробнее на том, почему Осокин разошелся с женой…
Но Ткачев перебил докладчика:
— Не нужно повторяться.
— Тогда у меня все, — сказал Кретов и, шумно сопя, сел рядом с Титенко.
Взоры членов бюро устремились на меня. «Неужели ты мог так поступить?» — казалось, спрашивали они. Но я сидел прямо, плотно сжав губы, словно боялся преждевременно израсходовать весь запас нужных слов, и ждал, когда первый секретарь скажет: «А теперь объясните нам, товарищ Осокин…» Однако Ткачев не спешил, он листал проект решения, то и дело возвращаясь к его первым страницам. Я как завороженный смотрел на большие руки, перекладывавшие исписанные листки, в которых была вся моя судьба… Смириться с тем, что там написано? Никогда! Пусть все услышат мою правду, а потом решают. Мне нужно было во что бы то ни стало заговорить.
— Прошу вас, товарищ Осокин…
Вставая с места, я встретился с внимательным взглядом Ткачева, потом посмотрел в сторону, где сидел Титенко, и вдруг понял, что еще ничего не решено, что от меня ждут объяснений, которые должны внести недостающую ясность…
— Тут Потап Данилович уже приводил свои так называемые объективные данные, — отчетливо сказал я и посмотрел на полированную дорожку на столе, бегущую среди блокнотов и рук. — Но я не согласен с ними! Категорически! И отвергаю их. Начисто.
В этом месте Панас Юхимович вдруг надрывно закашлялся,