С. Д. Ильину было предъявлено обвинение в убийстве.
— „Помилуйте“, — возразил он — „я на своем веку мухи не убил! В чьей же смерти меня подозревают“?
— „Это не важно. И для нас не обязательно указывать“.
Было совершенно ясно, что участь его была уже предрешена. В ту же ночь его не стало.
Вот еще один образец допроса:
— „Ваша фамилии? Какой партии? Что вы имеете? Вы обвиняетесь в контр-революции и в агитаций против Советской власти: вы выругали Троцкого жидом“.
— „Помилуйте, когда? где“?
— „Тогда докажите, что этого не было. У нас есть на этот счет партийное сообщение“.
После этого допроса обвиняемого отправили в камеру и выдерживали до тех пор, пока его родственники не „капитулировали“ откупом.
Пытки
При допросах, как мы видели уже, применялись пытки. О том говорят рассказы очевидцев.
Следственная власть чрезвычайки работала обычно по ночам. Арестованного извлекали из камеры часа в 2-3 ночи и уводили куда-то. До оставшихся доносились крики истязуемых, заглушаемые шумом кутежа и пением веселящихся сотрудников коммунистических застенков.
Часто допрашиваемых доставляли обратно с обвязанными полотенцем головами, окровавленной спиной и другими отметками коммунистического суда.
Чаще применявшиеся пытки состояли из обваривания кипятком частей тела, уколов под ногти и битья железными шомполами. Особенно отличался своей жестокостью член „пятерки“ Израилит. Он избрал своей специальностью пытать молодежь, бессознательно называвшую имена даже малоизвестных ей людей.
Это он пытал Башинского и Якимова, совершивших не одно ночное путешествие в камеру „товарища следователя“ Израилита.
Но Израилиту было все же далеко до коменданта Чайковской чрезвычайки, Саенки.
В очерке „В каторжной тюрьме“ В. Смиренномудренский дает такой портрет Саенки:
„Издерганный дегенерат, кокаинист, с браунингом в дрожащей руке, весь в пулеметных лентах, явный садист, — он производил жуткое впечатление.
А вот, что пишет о нем Косович, пять недель томившийся в Чайковской чрезвычайке.
. . . „И вот, мимо нас, построенных в ряды, как на параде, торжественно и самодовольно прошелся злой гений Чайковской улицы, главный бес концентрационного лагеря „Сам Саенко“, с фатоватым и наглым молодым человеком, таинственной профессии, таинственной национальности, „товарищем Эдуардом“. Крики, угрозы расстрела составляли вокруг них ту особую атмосферу, тот всегдашний вихрь, в котором оба вращались“.
Разбор дел, чинимый Саенко, не имел ничего общего с судебным следствием. Это было сплошное убийство.
„Среди нашей монотонной жизни“, — пишет В. Смиренномудренский, — „мы с особенной жутью ожидали приближения рокового автомобиля „товарища Саенки“.
Каждый раз он вырывал несколько жертв и убивал,—да, просто убивал, стрелял или рубил, смотря по настроению“.
Смиренномудренский приводит образец разбора дел Саенкой. Это было уже в то время, когда добровольцы приближались к Харькову. Власти спешили расправиться со своими жертвами.
22 июня в каторжную тюрьму явилась комиссия по разгрузке тюрьмы: Саенко, в сопровождении председателя чрезвычайного трибунала Буздалина и члена трибунала Пятакова предоставили рассказывать самому очевидцу. „Начался разбор. — „Встать всем в один ряд“! — скомандовал Саенко.
И торопливо, переходя от одного к другому, без всяких документов, не давая возможности даже в кратких словах изложить суть дела, комиссия по разгрузке давала заключения.
Впереди меня стоял полковник Зарубин, инвалид, с рукой на перевязи.
— „За что сидите“?
Лицо у Саенки вдруг задергалось и в каком-то припадке исступления, весь белый, с красными пятнами, он задал ему роковой вопрос:
— „Вы офицер“?
— „Да, я инвалид“.
— „Без разговоров, сюда, к расстрелу“!
— „Позвольте, выслушайте“.
— „Нечего говорить. Сейчас-же к расстрелу к стенке“’
— И Саенко быстро подошел ко мне:
— „Вы кто“?
— „Я прапорщик в отставке по болезни.
Имею отставку от Советских властей“.
— „Оставить, — коротко сказал Буздалин.
Но товарищу Саенко достаточно слова „офицер“. Он записал меня к себе на бумажку и положил в карман; я понял, что стал обреченным“.
Жизнь в заключеньи и казни
Самая жизнь заключенных представляла из и себя сплошную, тягучую пытку. Арестованные толпились в грязных зараженных подвалах, в сырости и тесноте. Так, например, в помещении 7x9 ар. было втиснуто 53 человека.
Кормили плохо. Если же родные приносили что-либо заключенным, администрация чрезвычайки устраивала своеобразную коммуну, распределяя принесенные продукты между всеми обитателями чрезвычайки, причем отделяла на свою долю львиную часть.
Были введены принудительные работы, грязные и унизительные. Комендант Сумской, Судаков, любил сам присутствовать при этом. Ему доставляло особое наслаждение смотреть, как почтенные люди, особенно духовного звания, занимались очисткой отхожих мест, выбирая нечистоты без лопаты, голыми руками.
Но даже принудительные работы, по началу казавшиеся такими страшными, потом радовали заключенных, так как давали им возможность убивать время.
Худшей пыткой было нравственное состояние. Обвиняемые никогда не знали своей участи.
Существовала камера № 7, — камера обреченных, но туда же доставляли и для „воздействия“, т. е. для ускорения следствия и получения данных от упорствующих. Здесь с клиентами шел самый беззастенчивый торг, в результате которого апартаменты чрезвычайки были завалены ценными вещами, винами, закусками, конфетами.
Толпящимся в грязных подвалах, ожидавшим ежеминутно расстрела, нередко приходилось слышать гул оргий, происходивших в верхних этажах.
„Ночами мрачный и молчаливый Чайковский дом жутко оживал“, — пишет Косович, — „хозяева его, как ночные птицы ночью, развертывали во всю свои крылья. В ночи казней царило особое возбуждение. Окна дома были ярко освещены, доносились какие-то пестрые звуки, странное веселье. Зачастую музицировали. „Товарищ Эдуард“ сам играл на мандолине и фортепьяно. И вдруг, резкие звуки выстрелов: раз, два, три!
Мы знали, что напрактиковавшиеся палачи убивали обычно одной нулей и, считая выстрелы, знали, сколько порешено.
Заключенные, подползая к окнам, могли видеть уводимых к расстрелу.
Носович рассказывает:
— Иные из моих товарищей наблюдали за казнью из окон. Сам я. кроме одного раза, никогда этого не делал!...
...„Улица была ярко освещена электричеством и почти полной луной. На безлюдьи четко выделялись три группы по две фигуры в каждой, на значительном расстоянии следовавших друг за другом, фигура в белом — заключенный, ведомый к расстрелу, в одном белье, с руками, завязанными сзади, и черное пятно сопровождающего. И странное дело, никого не приходилось вести насильно! Все шли сами, мелкой, ускоренной по ходкой, почти бегом, так что сопровождающие едва поспевали за ними. Мне живо напомнило это морской, залитый солнцем берег и купающихся, спешащих броситься скорей в освежающую воду“.
Казни на Сумской совершались на дворе, днем, на глазах заключенных и сторожей. Со слов последних известно кое что о последних