Кузнец не оборачивается, не откликается, только неустанно и мерно ударяет молотом и думает. Мысли его привыкли шевелиться в такт ударам молота и так же неспешно, тяжело и уверенно следуют умозаключения одно за другим, и каждый новый удар дает им новый толчок.
«Этакая уйма денег у лапландца!..» — думает он. — «И на что они ему, этому ссохшемуся старому карлику с гноящимися глазами? Таскает их только зиму и лето за пазухой, в бездонных карманах своей шубы... или в землю зарывает... И гниют они там без движения, без пользы!».
Кузнец мерно бьет молотом, не замечая, что железо уже остыло и молот глухо стучит, ударяя по нем без нужды. Наконец, останавливается, снимает железо, сует его в горн и принимается раздувать огонь, сильно и мерно налегая на мех, так что искры испуганной толпой, точно табун разбежавшихся коней, с разметавшимися от ветра гривами, устремляются вверх, сквозь отверстие в крыше, в морозный сумрак. Лапландец притих и задумчиво смотрит в пламя горна. Мех пыхтит глубокими, мерными вздохами, и ползут, им в такт, мысли кузнеца.
«Сущий грех, когда деньги попадают в такие руки и никому не идут на пользу...» — думает он, кладя раскаленную полосу на наковальню и искоса оглянувшись на лапландца.
Старик безотчетно вздрагивает от холодного и твердого, как сталь, взгляда кузнеца, но тот уже отвел глаза, молот снова заходил по железу, и ему снова приходится сторониться от летящих искр.
«Отнять бы у старого эти деньги... Мне бы ими владеть... Почему бы и не отнять?.. Кто там станет доискиваться?.. Кому нужна эта дряхлая кляча, — старый лапландец, одинокий? И так уже одной ногой в могиле... Только чужой век заедает... Этакие деньжищи.. За что им пропадать? Один раз махнуть молотом, один единственный раз»...
P-раз... р-раз... — ухает молот по наковальне, — и в сердце старика, Бог знает почему, заползает непонятный, темный страх.
Смеркающийся зимний день, одинокая, заброшенная кузня, прилепившаяся к пустынному горному откосу, крупная, мрачная и немая фигура кузнеца, тень которого мелькает, колыхаясь, в неверном свете горна, по закоптелой стене кузни, как призрак страшного великана... — все это вдруг начинает пугать старика. Сердце его тоскливо сжимается смутным чувством раскаяния и тревоги: зачем было заворачивать в кузню? И к чему было выбалтывать про деньги?.. Встать и уйти от греха!..
Но он не в силах встать и уйти. Молчаливый кузнец, словно силой злобы рассыпающий вокруг брызги огня, и самые эти злые, шипящие искры — какой-то тайной, чарующей силой держат его в своей власти, приковывают к месту...
Кузнец все молчит и все так же неутомимо, правильно и мерно ухает молот. Время от времени кузнец отрывается от наковальни, чтобы снова раскалить железо; глаза его пристально устремлены на руки, губы плотно сжаты, с перепачканного сажей лба струится пот, стекая черными полосками по щекам.
Лапландец тревожно следит за ним глазами, не отрываясь, не мигая, не в силах шевельнуть ни одним членом, и только напряженно поводя головой с полуоткрытым ртом. Он чувствует только, что где-то глубоко на сердце навалилась непонятная, тяжелая тоска, и горло странно перехватило и душит, как будто слезы рвутся наружу. Напряженным глазам кажется, что фигура кузнеца все растет и растет, — огромная, черная, страшная... и себя он чувствует таким маленьким и жалким...
P-раз... р-раз... — ухает молот, и кузнец думает:
«Долго-ли прихлопнуть этого червя?.. Слизняк поганый... Единственный раз взмахнуть молотом...»
Со звоном замирает на миг молот на наковальне, — кузнец оборачивается к лапландцу... Старик вздрагивает всем своим хилым телом, так что чуть не сваливается с края горна, — но остается пригвожденный к месту властью горящих, как раскаленные угли, глаз кузнеца из-под покрытого сажей лба. Широко открытые, слезящиеся, но немигающие глаза старика, с застывшим в них безмерным ужасом, впиваются в кузнеца. Рот его все еще полуоткрыт, он пытается что-то пробормотать, но из него успевает вырваться одно только невнятое хрипение: молот кузнеца в тот же миг с страшной силой опускается на голову старика. Половина черепа раздроблена, как яичная скорлупа, — брызнула кровь и серая масса мозга, — старик беззвучно соскользнул с края горна на подогнувшиеся колени и свалился на-бок на прокопченный земляной пол, начавший жадно впитывать кровь.
Кузнец вытер молот о подол шубы лапландца, положил его на горн и быстро оглянулся на пролегающую мимо кузни дорогу. По ней несся на лыжах крестьянин, направляющийся в кузню за своим топором. Кузнец быстро нагнулся к трупу, правой рукой схватил его за воротник, левой захватил обе полы шубы и приподнял его так, что раздробленная голова свесилась на спину. В углу за огромным мехом достаточно темно, — туда кузнец давно сваливал разный негодный хлам: заржавевшие обломки кос, ненужный железный лом, валявшийся без употребления и покрывшийся толстым слоем сажи. В этот угол он бросил труп, и старое железо угрюмо задребезжало, словно ворча за то, что нарушили его покой.
Когда крестьянин входил в кузню, кузнец стоял у своей наковальни и ударял молотом с такой силой, что избушка дрожала и плясали развешанные по стенам предметы. Крестьянин заметил высыхающую лужу крови и спросил, откуда она. Кузнец, даже не оглянувшись по своему обыкновению, объяснил, что подковывая лошадь, случайно порезал ей ногу. Такие неудачи часто случаются, и потому крестьянин нисколько не удивился и не усомнился...
.................................................................................
Убедившись по звездам, что настала полночь, кузнец встал и пошел в кузню. На небе ярко горело северное сияние, предвестник перемены погоды, и лило сквозь отверстие в крыше свой жуткий и тревожно-мерцающий свет.
Кузнец приподнял и вытащил из-за меха убитого и уже окоченевшего лапландца и вынес его за дверь кузни, где стояли придвинутые к наружной стене собственные сани старика. Вынув из-за пазухи убитого его кошелек, он взвалил труп на сани. Но ноги трупа не помещались на дне саней. Выругавшись угрюмо, кузнец отнес труп обратно в кузню и когда снова вынес его, труп удобно уместился в санях, так как ноги уже не мешали...
Уложив укороченный на ноги труп на дно саней и накрыв его оленьей шкурой, он пошел в лесок, привел отдыхавшего там оленя и запряг его в сани. Затем, поверх трупа уселся сам и перекинул возжи на спину оленя. Олень помчался галопом, взрывая снег. Взметывая мускулистыми ногами, фыркая и