Я поворачиваюсь к выходу из спальни и замечаю Катю.
Она стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Молчит. Не говорит ни слова. Но смотрит. Внимательно, пристально, с каким-то новым выражением, которого я не видел в её глазах со дня больницы. Не пустота. Не отстранённость. Интерес. Она наблюдает за мной.
Я замираю на секунду, невольно задерживая дыхание. Не от неловкости — от надежды. Она смотрит на меня. Не сквозь меня, а на меня. Это маленькое, почти незаметное изменение, но для меня оно огромно. Катя, которая неделями не удостаивала меня взглядом, сейчас следит за каждым моим движением. Я чувствую её взгляд на своей спине, когда поворачиваюсь к зеркалу, чтобы поправить воротник. Я вижу в отражении, как она переводит глаза с моей рубашки на лицо, с лица на часы, которые я надеваю.
— Я к Арине Сергеевне, недолго, — говорю я, хотя она не спрашивала. Голос звучит хрипловато.
Она не отвечает. Только чуть склоняет голову набок, продолжая смотреть. В её молчании нет прежней ледяной стены. Это другое молчание — живое, наблюдательное. Она словно пытается прочитать меня, что-то понять. Или, может быть, просто рада, что я выхожу из дома не в привычном бронированном костюме начальника службы безопасности, а в чём-то другом.
Я беру ключи, проверяю, на месте ли телефон. Катя не двигается с места. Я прохожу мимо неё в прихожую, чувствуя её взгляд на затылке. Обуваюсь, завязываю шнурки. Она молчит. Я выпрямляюсь, смотрю на неё.
— Ты как? — спрашиваю я. Вопрос глупый, я знаю. Она не ответит. Но я не могу не спросить.
Она пожимает плечами. И это уже ответ. Не словами — движением. Раньше она бы просто отвернулась или ушла в комнату. Сейчас она стоит, смотрит, пожимает плечами. Это прогресс. Микроскопический, почти незаметный для постороннего глаза, но для меня — как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.
— Я скоро, — повторяю я. — Арина Сергеевна сказала, сеанс будет час.
Катя кивает. Один раз, медленно. И отходит от косяка, уступая мне дорогу. Я выхожу в подъезд, и дверь за мной закрывается. В лифте я смотрю на своё отражение в зеркале — тёмно-синяя рубашка, свежевыбритое лицо, глаза, в которых я сам читаю странное возбуждение. Я не могу его объяснить. Это не страх. Не радость. Это что-то другое, похожее на предвкушение, и оно пугает меня больше, чем любая угроза.
Её кабинет я уже знаю, но каждый раз, когда переступаю порог, чувствую себя по-новому. Приёмная пахнет кофе и бумагой, на низком столике разложены журналы и какие-то книги. Даша поднимает голову и улыбается вежливой, отработанной улыбкой.
— Олег Викторович? Проходите, Арина Сергеевна ждёт.
Она открывает дверь в кабинет, и я вхожу.
Арина Сергеевна сидит за столом. Сегодня на ней тёмно-зелёный жакет — не серый, не чёрный, а что-то более живое. Я вхожу, и наши взгляды встречаются. В её серых глазах — спокойствие, которое я уже начинаю узнавать. Но сегодня в этом спокойствии есть что-то ещё. Лёгкое напряжение? Или мне кажется?
— Здравствуйте, Олег Викторович, — говорит она. — Проходите, садитесь.
Я сажусь на диван. Она садится напротив, кладёт руки на подлокотники. Я замечаю, что она не берёт блокнот, не включает диктофон. Только смотрит на меня.
— Сегодня у нас индивидуальный сеанс, — говорит она. — Вы помните, зачем мы договорились о нём?
— Чтобы я говорил о себе, — отвечаю я. Голос звучит глухо, не так, как я планировал.
— Чтобы вы говорили о том, что считаете нужным, — поправляет она. — Без принуждения. Без оценок. Только то, что готовы сказать.
Я киваю. Сжимаю пальцы на колене, потом разжимаю. Не знаю, с чего начать. В голове хаос. Мысли скачут, как зайцы под выстрелами.
— Я не привык к такому, — говорю я, наконец. — К тому, что меня спрашивают. Обычно я спрашиваю.
— И что вы обычно спрашиваете?
— Всё, что нужно для дела. У подчинённых — о сроках, о проблемах. У дочери — об уроках, о школе. У бывшей жены — о деньгах. — Я замолкаю. — Никто не спрашивает меня, как я себя чувствую. И я не спрашиваю себя. Это… неэффективно.
— Эффективность — это единственный критерий?
— В моей жизни — да.
Она кивает, не осуждая. Просто принимает как факт. Мне становится легче от этого кивка. Словно она говорит: «Я слышу тебя, продолжай».
— Я думал о том, что вы сказали на прошлой неделе, — продолжаю я. — О том, что я хочу наказать Катю за то, что она страдает. Я не хочу. Но… возможно, вы правы. Я злюсь на неё. За молчание. За то, что она не говорит со мной. За то, что я не могу до неё достучаться. Я злюсь на себя за то, что не заметил, как она…
Голос срывается на последних словах. Я чувствую, как горло сжимается, и делаю паузу, чтобы справиться с этим. Она ждёт. Не торопит.
Я в сотый раз вижу картину, которую я застал тогда, три недели назад, дома. И меня снова охватывает страх. Простой, животный страх за своего детёныша.
Я хочу сказать ей об этом. Но не могу признаться этой женщине, что боюсь. Я, который прошёл чеченскую войну, видел смерть, чуть не умер сам, никогда не думал о страхе. Пока не увидел свою дочь в луже крови.
— Вы боитесь? — каким-то образом она угадывает мои мысли.
— Чего боюсь? — пытаюсь я защититься словами.
— Безнадёжности, безысходности…
Я молчу. Она читает меня как открытую книгу. Это становится опасным. Я не привык, чтобы кто-то видел мои чувства. Те, которые я сам не вижу и не чувствую.
— Боюсь, — говорю я против воли.
Она кивает. Ждёт продолжения.
Мы молчим. Я слышу, как тикают часы на стене, как за окном шуршат листья, как бьётся моё собственное сердце — слишком громко, слишком часто.
Я смотрю на её руки. Они лежат на подлокотниках — спокойные, расслабленные, с тонкими пальцами и короткими ногтями без лака. Неожиданно я представляю, каково было бы прикоснуться к ним, и от этой мысли по позвоночнику пробегает странная дрожь. Я не хочу этого. Я не должен этого хотеть. Она — психолог. Я — клиент. Между нами — правила, которые она же и установила. Но моё тело, кажется, плевать хотело на правила.
Арина Сергеевна встаёт, делает шаг ко мне и садится на край дивана, на расстоянии вытянутой руки. Она протягивает мне ладонь.