— Я не верю в эту вашу психологию, — произносит он, и в голосе прорезаются металлические нотки. — Моя дочь не будет лежать у вас на кушетке и копаться в себе. Это всё из-за школы, переходный возраст. Это пройдёт.
Я делаю шаг вперёд, так, чтобы оказаться в поле зрения девочки. Катя по-прежнему не смотрит на меня, но я замечаю: её пальцы, лежащие поверх одеяла, чуть заметно сжимаются. Она слушает. Это уже что-то.
— Ваша дочь пыталась себя убить, Олег Викторович, — говорю я, не повышая голоса. — Это не проходит само. Если вы не готовы к терапии — ваше право. Но я приеду снова, если Катя позовёт. Без вашего разрешения.
В палате наступает тишина. Я слышу, как за окном шуршат листья, как где-то далеко плачет ребёнок, а в коридоре ходят врачи.
— Без моего разрешения? — повторяет он, и в его голосе появляется удивление.
— Без вашего, — подтверждаю я и поворачиваюсь к Кате.
Сажусь на стул у изголовья, достаю из сумки шоколадку — шоколад с орехами, «Бабаевский», и кладу на тумбочку.
— Я принесла тебе шоколадку, — говорю я девочке, как будто ничего не случилось. — За окном листопад. Красиво, правда? Я люблю осень. Воздух становится прозрачным, будто можно увидеть всё насквозь.
Катя молчит. Олег молчит. Я продолжаю говорить о погоде, о цветах на подоконнике, о том, что в коридоре висит репродукция Левитана, и что она мне всегда казалась слишком тоскливой для больницы. Не задаю вопросов. Просто сижу рядом, наполняя тишину своим голосом, чтобы она не давила на девочку.
Через пятнадцать минут встаю.
— Мне пора, Катя. Если захочешь поговорить — вот мой номер. — Кладу на тумбочку рядом с шоколадкой, визитку. — Я приеду, когда ты позовёшь.
— Мы можем поговорить за дверью? — слышу над собой низкий голос отца девочки.
Я киваю, оставляю сумку на тумбочке и выхожу из палаты первой. За мной идёт Олег Викторович. Он движется бесшумно, несмотря на свои габариты.
— Вы не оставите нас в покое? — спрашивает он, останавливаясь передо мной. Не спрашивает даже — утверждает.
— Я оставлю вас в покое, когда Катя будет вне опасности, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. — Она позовёт. Вопрос времени.
— Вы в этом уверены?
— Я в этом уверена.
Он не отходит. Стоит, нависая надо мной, используя своё тело как оружие. Я знаю этот приём. Мужчины часто так делают, когда чувствуют, что теряют контроль. Запугивают размерами, давлением, взглядом.
Я не отступаю.
— Это всё, о чём вы хотели меня спросить?
— Мне вообще не о чем с вами разговаривать, — отвечает он жёстко. — И хотелось бы больше вас не видеть в палате моей дочери.
Переживания, прикрываемые хамством. Разговор ни к чему не приведёт.
Я киваю, возвращаюсь в палату за сумкой.
— До свидания, Катя. Надеюсь, ещё увидимся.
Выхожу на крыльцо, делаю глубокий вдох. Холодный воздух проникает в лёгкие, и это помогает — возвращает ощущение реальности.
Я сажусь в машину, закрываю глаза и позволяю себе три минуты тишины. Восстанавливаю границы. Я — психолог. Она — пациентка. Он — отец пациентки. Всё остальное — проекция, перенос, моя собственная усталость.
Вероника присылает сообщение: «Как день? Не забудь, завтра открытие в галерее. Я тебя записала. Приедешь?»
Набираю ответ: «Приеду. Возможно, с опозданием».
Еду домой. Вечером разбираю сумку, перекладываю диктофон, блокнот. И вдруг вижу, что визитка, которую я оставила на тумбочке, лежит на дне сумки.
Не может быть. Я же положила её на тумбочку. Я чётко помню, как клала её рядом с шоколадкой.
Достаю визитку. Вернее, половину визитки. Она надорвана пополам — не разорвана, аккуратно согнута и разорвана по сгибу.
На обратной стороне детским, неровным почерком выведено одно слово:
«Приходите».
Глава 2. Безмолвие
Олег
Я сижу на пластиковом стуле уже четвёртый час. Спина затекла, но я не двигаюсь.
Катя лежит на кровати, свернувшись калачиком. Её лицо бледное, под глазами синие круги — таких я не видел даже у бойцов после трёх суток без сна. Волосы разметались по подушке, руки поверх одеяла. На левом запястье — толстый слой бинтов. Белых. Чистых. Словно ничего не случилось.
Но я помню. Я всегда буду помнить...
* * *
Лена приехала через три часа. Она была у себя в городе, на каком-то деловом ужине. Когда я позвонил, она сначала не поверила — решила, что я шучу. Потом начала кричать. Кричала так, что уши закладывало.
— Ты что, не видел? Ты что, не замечал? Ты всегда был слепым! Она же девочка, ей нужен отец, а не робот!
Я молчал. Она права. Не в том, что я робот. В том, что не заметил.
Лена примчалась в больницу, бросилась к Кате, плакала, гладила её по голове. Катя лежала с закрытыми, и только ресницы дрожали.
Потом Лена вышла в коридор и устроила скандал. Мне. Врачам. Медсёстрам. Всем, кто попал под руку.
— Это вы виноваты! Вы ничего не делаете! Она не разговаривает, а вы просто сидите и смотрите!
Психиатр — молодой парень, лет тридцати, в очках — попытался объяснить: «Постреактивный стресс, нужно время, нужен специалист по кризисной психологии».
Лена его не слушала. Она уже кому-то звонила, требовала, кричала. Я слышал только обрывки: «…нет, я сама к ней ходила… да, она психолог… она единственная, кто может…»
На следующий день она привела её.
Арина Сергеевна.
* * *
Я сижу в палате, когда она входит.
Здоровается и проходит к кровати дочери.
— Катя, — говорит спокойно, голос ровный, без жалости и сочувствия. — Меня зовут Арина Сергеевна. Я психолог. Твоя мама попросила меня приехать.
Дочка не реагирует. И правильно. Что может сделать какой-то психолог, что не могу я — её отец. Во мне поднимается раздражение — на эту женщину, на бывшую жену, которая её позвала.
— Вы кто? — спрашиваю я самым недружелюбным голосом. Чтобы сразу поняла, что тут ей не рады.
— Я уже представилась, — отвечает она, глядя мне прямо в глаза. — Арина Сергеевна, кризисный психолог. Меня пригласила Елена.
— Моей дочери нужен покой, а не разговоры, — отрезаю я.
Смотрю на неё. Она высокая, стройная, с короткими русыми волосами, чуть растрёпанными — словно только что вышла из машины с открытым окном. Одета в серый костюм —