— Я звоню не только поэтому, — говорю я. — Я звоню… просто поговорить.
— О чём? — В её голосе — осторожное любопытство.
— Не знаю. — Я усмехаюсь. — О погоде. О том, что за окном снег. О том, что я сегодня приготовил макароны с сыром и не поджёг кухню.
Она смеётся. Тихо, почти неслышно, но я слышу. И от этого смеха у меня теплеет в груди.
— Это успех, — говорит она. — Макароны с сыром — блюдо сложное. Требует высокой кулинарной квалификации.
— Я справился, — говорю я. — Катя съела две порции.
— Значит, вы с ней на правильном пути.
Мы молчим. Тишина не давит — она уютная, домашняя. Я слышу её дыхание, и мне кажется, что она рядом. Сидит в своём кресле, в своём кабинете, среди книг и фикуса, и смотрит в окно на снег.
— Олег, — говорит она.
— Да?
— Спасибо, что позвонил.
— Спасибо, что ответила.
Она снова смеётся — коротко, тепло.
Я хочу сказать ей что-то важное. Что-то, что давно вертится на языке. Но не могу. Боюсь спугнуть. Боюсь, что это слишком рано. Или слишком поздно. Или просто не время.
— Арина, — говорю я. — Спасибо тебе. За Катю. За то, что она сегодня рассказывала мне про школу. Я не знаю, когда в последний раз я был так счастлив.
— Это твоя заслуга, — повторяет она.
— Нет, — говорю я. — Это твоя. Ты просто… есть. И это меняет всё.
Она молчит. Я слышу, как она дышит — чуть быстрее обычного. Я сказал что-то лишнее? Слишком личное? Но отступать поздно.
— Ты есть, — повторяю я. — И я благодарен тебе за это.
— Олег, — голос её звучит тихо, почти шёпотом. — Я тоже благодарна. За то, что ты… остаёшься. Несмотря на всё. Несмотря на то, как трудно.
— Я не умею уходить, — говорю я. — Это не в моём стиле.
— Я заметила, — она точно улыбается, я чувствую. — Тогда до завтра?
— До завтра.
Я смотрю на телефон. На экране — её имя, время разговора: двадцать три минуты. Мы говорили о макаронах, о погоде, о Кате. О том, что она просто есть. И это — самое важное, что я сказал за вечер.
Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. В голове её голос. В груди — тепло.
Потому что она есть.
Глава 15. Тяжесть и тепло
Арина
Катя входит в кабинет напряжённая. Я замечаю это по тому, как она сжимает лямку рюкзака, как избегает смотреть на отца, как садится на диван, поджав ноги, и обхватывает колени руками. Защитная поза, которую я знаю по сотням сеансов, но каждый раз она вызывает во мне одно и то же: острое, почти физическое желание укрыть этого ребёнка от всего, что причиняет ей боль.
Олег садится в кресло, как всегда, но сегодня я замечаю, что он не сжимает подлокотники. Его руки лежат на коленях, расслабленные, и он смотрит на дочь не с привычной тревогой, а с терпеливым ожиданием. Он научился ждать. Я вижу это по его лицу, по тому, как он сдерживает себя, когда хочется вмешаться, приказать, потребовать. Он учится молчать.
— Катя, — начинаю я, когда пауза затягивается, — ты сегодня какая-то не такая. Хочешь поделиться?
Она молчит долго. Я слышу, как тикают часы на стене, как Даша перекладывает бумаги в приёмной, как Олег дышит — ровно, спокойно, хотя я знаю, что внутри у него всё сжимается от напряжения. Катя начинает говорить. Не о школе, не о погоде, не о стихах. О том, что было до.
— Я вспомнила ссору с мамой, — говорит она, и голос её дрожит. — Ту, после которой я сказала, что хочу жить с папой.
Я не перебиваю. Не задаю наводящих вопросов. Просто жду, глядя на её побелевшие пальцы, которые вцепились в колени.
— Это было за два месяца до того, как я… ну, до того, — она сглатывает, и я вижу, как дрожит её подбородок. — Мама увидела мой дневник. Я его не прятала — он лежал на столе. Она прочитала. И там было написано… — Катя замолкает, собираясь с силами. — Я написала, что хочу умереть. Что не вижу смысла. Что устала быть идеальной.
— И что сделала мама? — спрашиваю я тихо.
— Она… — Катя всхлипывает. — Она накричала на меня. Сказала, что я неблагодарная. Что у других детей проблем больше, а они не ноют. Что я позорю фамилию Морозовых. Что если я не могу быть лучшей, то зачем вообще стараться. — Слёзы текут по её щекам, она не вытирает их. — А потом она сказала: «Если ты такая несчастная, иди жить к отцу. Посмотрим, как он будет с тобой нянчиться».
В кабинете наступает тяжёлая тишина. Я краем глаза смотрю на Олега — его лицо каменеет, но я вижу, как он сжимает кулаки. Он молчит. Держит себя в руках и это стоит ему огромных усилий.
— Я ушла в свою комнату, — продолжает Катя, всхлипывая, — а на следующий день сказала, что хочу жить с папой. Мама сначала не поверила. Потом сказала: «Ну и катись». И я покатилась. — Она горько усмехается сквозь слёзы. — Я думала, у папы будет легче. Думала, он не будет требовать, чтобы я была лучшей. Но он… — она смотрит на отца, и в её взгляде есть что-то, отчего у меня сжимается сердце. — Он просто молчал. И я думала, что он разочарован. Что я и у него плохая.
— Катюша, — Олег не выдерживает. Его голос срывается, становится хриплым. — Ты не плохая. Ты никогда не была плохой. Я просто не умел… не сумел показать тебе свою любовь.
— Я знаю, — тихо говорит Катя. — Теперь знаю. — Она вытирает слёзы рукавом. — Арина Сергеевна мне объяснила, что ты не умеешь, но стараешься.
Они смотрят друг на друга. Впервые за всё время — не сквозь, не мимо, а прямо. Я чувствую, как между ними возникает что-то, что было разорвано, но теперь начинает срастаться. Медленно, болезненно, как сломанная кость, которую поставили на место.
— Я поговорю с мамой, — говорит Олег. — Серьёзно. Она не должна была так с тобой.
— Не надо, — Катя качает головой. — Она не поймёт. Она всегда считает, что права. Просто… я не хочу к ней. Ни сейчас, ни потом. Можно я останусь с тобой?
— Ты всегда можешь остаться со мной, — отвечает Олег. — Всегда.
Катя кивает и отворачивается к окну. Её плечи ещё вздрагивают, но слёзы уже высохли. Я даю ей минуту тишины,