Вероника встречает меня у подъезда на своей машине — ярко-красный мини-купер, который она называет «моя радость». Она улыбается мне и нажимает на газ.
* * *
Центр современного искусства «Винзавод» — огромное пространство из красного кирпича, бывшие заводские цеха, превращённые в выставочные залы. Здесь пахнет кофе, красками и чем-то ещё — свободой, наверное. Вероника ведёт меня через толпу, здоровается со знакомыми, представляет меня как «свою лучшую подругу, гениального психолога». Я улыбаюсь, пожимаю руки, делаю вид, что мне интересно. Но мысли всё равно возвращаются к нему. К Олегу. К тому, что я сказала. К тому, что теперь будет.
Мы останавливаемся у большого полотна — чёрно-белая фотография, на которой изображён старик, сидящий на скамейке в пустом парке. Лицо его изрезано морщинами, глаза закрыты, руки лежат на коленях. В этой картинке есть что-то такое, от чего у меня сжимается сердце. Одиночество. Не то, которое лечится присутствием другого, а то, которое живёт внутри, независимо от того, сколько людей вокруг.
— Нравится? — слышу я голос за спиной.
Оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина. Лет тридцати пяти, невысокий, с мягкими чертами лица и внимательными карими глазами. В нём есть что-то знакомое — не лицо, а сам тип: мягкий, интеллигентный, с лёгкой улыбкой, которая располагает к себе.
— Это работа Пахомова, — продолжает он. — Он снимает одиночество. Не постановочное, а настоящее. Подсмотренное.
— Вы разбираетесь в фотографии? — спрашиваю я, радуясь возможности отвлечься.
— Немного. — Он улыбается. — Я психолог. Мы, психологи, часто смотрим на мир как на проекцию внутреннего. Этот старик — не просто старик. Это каждый из нас в момент, когда никто не видит.
Я замираю.
— Вы психолог?
— Андрей Морозов, — он протягивает руку. — Приятно познакомиться.
Я смотрю на его руку, потом на лицо. Морозов. Андрей Морозов. Брат Олега? Тот, который дал ему мой адрес. Который работает в IT-консалтинге, но по образованию психолог. Тот, о ком Олег говорил: «Он не такой, как я. Он умеет чувствовать».
— Арина Вяземская, — говорю я, пожимая его руку. — Очень приятно.
— Я знаю, — говорит он, улыбаясь. Он знает, кто я. Он знает, что я психолог Кати. И он знает, наверное, больше, чем должен.
— Вероника, — подруга подходит к нам, протягивает руку Андрею. — Подруга Арины. Вы друг друга знаете?
— Андрей, — представляется он, и я замечаю, как он смотрит на Веронику — с чисто мужским неприкрытым интересом. Как уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. Как Вероника, обычно такая уверенная, слегка смущается.
— Вы психолог? — спрашивает она. — Арина тоже психолог. Вы коллеги?
— Мы уже выяснили, — говорю я, чувствуя, как между Андреем и Вероникой пробегает искра. Она смотрит на него с любопытством, он на неё с лёгким удивлением, словно встретил что-то, чего не ожидал.
— Вы на выставке одни? — спрашивает Вероника.
— Да, — Андрей кивает. — Люблю такие вечера. Искусство помогает мне переключиться после работы. А вы?
— Я организатор, — смеётся Вероника. — Ну, не этой выставки, но вообще… у меня галерея.
Они говорят о выставках, о художниках, о том, как сложно сейчас пробиться молодым авторам. Я смотрю на них и чувствую, что моё присутствие здесь лишнее. Они поглощены друг другом — не явно, не демонстративно, а той лёгкой, едва уловимой симпатией, которая возникает между мужчиной и женщиной, когда они вдруг понимают, что говорят на одном языке.
Но Андрей вдруг поворачивается ко мне, и его лицо становится серьёзным.
— Арина Сергеевна, — говорит он, — я хотел спросить… Вы не знаете, что случилось с Олегом?
Моё сердце замирает.
— В каком смысле?
— Он сам не свой, — Андрей говорит тихо, чтобы Вероника не слышала. Она отошла к соседней картине, рассматривает её с преувеличенным вниманием.
— Я не видел его таким никогда. Он всегда был… закрытым. Но сейчас — он просто разбит. Молчит, не ест, не спит. Катя тоже не в себе — замкнулась, перестала рисовать. А ведь было заметно, что она шла на поправку. — Он смотрит на меня в упор. — Вы не знаете, что произошло?
Я молчу. Внутри всё сжимается от боли и вины. Я знаю, что произошло. Я произошла. Я и мои правила. Я и моя «профессиональная этика», которая заставила меня принять решение, разрушившее хрупкий мир, который мы строили.
— Андрей, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не могу обсуждать своих пациентов. Вы как психолог должны это понимать.
— Я понимаю, — кивает он. — Но я спрашиваю не как коллега. Я спрашиваю как брат. Олег никогда не просил помощи. А сейчас он… — Андрей замолкает, подбирая слова. — Он страдает. И Катя страдает. И я не знаю, что делать.
Я смотрю на него. На его мягкое, обеспокоенное лицо. На его глаза, которые так похожи на Олега — такие же тёмные, но без стали, только тревога и искреннее беспокойство.
— Если Олег не считает нужным рассказывать вам, что случилось, — говорю я, — то и я не буду.
— Значит, вы знаете, — тихо говорит он. — И вы не можете ничего сделать?
— Я делаю то, что должна, — отвечаю я, чувствуя, как эти слова обжигают горло. — Иногда то, что правильно, не совпадает с тем, что хочется.
Андрей смотрит на меня долго, пристально. Потом кивает.
— Я понял, — говорит он. — Извините, что отвлёк.
Он поворачивается к Веронике, которая уже вернулась к нам, и его лицо снова становится мягким, улыбчивым.
— Вероника, — говорит он, — вы не хотели бы как-нибудь выпить кофе? Обсудить искусство. Или психологию.
Вероника смотрит на меня, потом на него. Улыбается.
— Я не против. Психологи лишними не бывают, — смеётся она.
Они обмениваются телефонами, и я вижу, как её глаза блестят.
Мы ходим по залу ещё некоторое время, делясь впечатлениями. Я пытаюсь оставить их вдвоём. Я вижу, как они смотрят друг на друга. Между ними воздух, который, кажется, искрит.
Хочется быстрее домой. Светское мероприятие явно мне не помогло. Жду подходящего момента, чтобы ускользнуть. Но Вероника следит зорко и не даёт улизнуть раньше времени.
Отбываю положенное время, потом мы прощаемся и выходим.
В машине Вероника молчит. Потом улыбается.
— А он милый, — говорит она. — Брат твоего….
— Он не мой, — говорю я.
— Но мог бы быть. — Она смотрит на меня. — Арина, что случилось? Ты сама не своя. И Андрей говорил про Олега… Это как-то связано с тобой?
— Связано, — говорю я. — Но я не могу говорить об этом.
— Из-за