— Даже тогда.
Она молчит. Потом тихо говорит:
— Я боялась, что ты будешь другим. Что ты окажешься таким же, как он.
— Таким же? — Я не понимаю.
— Властным. Контролирующим. Тем, кто говорит, что делать. Ты же бывший военный. — Она смотрит на меня. — Но ты не такой. Ты… позволяешь мне быть собой.
— Потому что ты — это ты, — говорю я. — Я не хочу тебя менять.
Она подходит ко мне, кладёт голову на плечо. Я обнимаю её, чувствую, как она расслабляется, как уходит напряжение из её тела.
— Пойдём спать, — говорю я. — Поздно уже.
— Пойдём, — кивает она.
Мы ложимся в мою кровать. Я постелил свежее бельё, выключил верхний свет, оставил только ночник. Арина лежит на своей половине, я — на своей. Между нами — расстояние в полметра, которое кажется бесконечным. Я хочу его сократить, но что-то не даёт мне этого сделать. И дело даже не в том, что я не хочу её торопить. Скорее в том, что боюсь показать ей свои шрамы. Боюсь, что, увидев моё изуродованное тело, она уйдёт, и я больше никогда её не увижу.
— Не спится? — спрашиваю я.
— Не спится, — отвечает она.
— Мне тоже.
Мы лежим в тишине. Слышно, как за окном тихо падает снег, как тикают часы на стене в коридоре.
— Расскажи что-нибудь, — просит Арина. — О себе. То, что я не знаю.
Я молчу. Потом начинаю говорить.
— Мой первый бой. Мне было девятнадцать. Я только попал в часть, зелёный, ничего не умеющий. Нас отправили на учения, и там — засада. Я не видел врага, не слышал выстрелов. Просто упал на землю и лежал, боялся пошевелиться. — Я замолкаю. — Я боялся. Сильно. Думал, умру.
— И что помогло? — тихо спрашивает она.
— Не знаю. Желание жить, наверное.
— А чего боишься теперь?
Я молчу долго. Потом говорю:
— Тебя потерять.
Она поворачивается ко мне. В темноте я вижу её глаза — они блестят, отражая огни ночного города.
— Не потеряешь, — шепчет она. — Я никуда не денусь.
Я смотрю на неё, на её лицо, на губы, и хочу поцеловать. Но не решаюсь. Не сейчас. Ещё не время.
— Я боюсь, что ты увидишь меня, — говорю я. — Настоящего.
— Я уже вижу, — отвечает она. — Ты настоящий. И ты красивый.
— Я не про лицо, — тихо говорю я. — Я про тело. Шрамы. Их много. Ты можешь испугаться. Или… не принять.
Она молчит. Потом её рука находит мою. Пальцы переплетаются.
— Олег, — говорит она. — Я психолог. Я видела всякое. Шрамы на теле — это не уродство. Это история. Твоя история. И я хочу её знать. Шрамы на душе, на сердце — выглядят намного хуже, поверь мне.
Я сжимаю её руку. Сердце колотится.
Мы лежим молча. Её рука в моей. Её дыхание — ровное, спокойное. Моё — нет.
— А чего боишься ты? — спрашиваю я.
— Одиночества, — тихо говорит она. — Всю жизнь боялась. Даже когда была замужем, когда рядом были люди, я боялась остаться одна. И вот осталась. На семь лет.
— Теперь ты со мной, — говорю я.
— Теперь с тобой, — повторяет она.
Я закрываю глаза. Мысли путаются. Я чувствую тепло её ладони, слышу её дыхание. Хочу притянуть её к себе, обнять, прижать. Но не делаю этого. Боюсь спугнуть. Боюсь, что она отвернётся, увидев мои шрамы.
— Спокойной ночи, — говорю я.
— Спокойной ночи, Олег.
Я не помню, когда заснул. Не помню, кто первым потянулся. Но утром я просыпаюсь и чувствую, что она рядом. Моя рука лежит на её талии, её голова — на моём плече. Наши ноги переплетены. Она спит — лицо спокойное, без тревоги.
Она открывает глаза. Смотрит на меня. Улыбается.
— Доброе утро, — шепчет.
— Доброе утро, — отвечаю я.
Она снова кладёт голову мне на грудь, и я чувствую, как её пальцы гладят мою руку, водят по шрамам. Не боится. Просто принимает.
— Олег, — говорит она.
— Да?
— Я не хочу вставать.
— Я тоже.
Мы лежим так ещё долго. В комнату стучится Катя.
— Папа, Арина Сергеевна, завтрак готов! — кричит она. — Я сделала омлет! Ну, почти.
Арина смеётся. Я тоже.
— Идём, — говорю я. — А то она обидится.
— Идём, — кивает она.
Мы встаём.
На кухне Катя гордо показывает омлет — подгоревший с краёв, но съедобный.
— Вкусно? — спрашивает она, глядя на нас.
— Очень, — говорит Арина.
Катя счастлива. Мы тоже.
Константин забыт. Хотя бы на утро.
Глава 27. Первый шаг
Арина
Я просыпаюсь, чувствуя рядом мужчину. Моя голова лежит на его плече, его рука — на моей талии. Ноги переплетены. Хотя я помню, что засыпали мы почти не касаясь друг друга. Только рука в руке.
Вчера он рассказывал о первом бое, о страхе, который поборол. Я рассказывала об одиночестве, которое боялась признать даже себе. Мы говорили о шрамах — его на теле, моих на сердце. И я поняла: он боится того же, что и я. Отторжения. Неприятия. Того, что я увижу его настоящего и отвернусь.
А мне хотелось прикоснуться к нему, провести пальцами по его рукам, груди, животу, увидеть эти шрамы, поцеловать. Чтобы он понял, что я готова принять его всего — со всем недостатками и характера, и тела. Такого, какой он есть.
Я приподнимаюсь и вижу, что он смотрит на меня. Проснулся раньше.
— Доброе утро, — шепчу я.
— Доброе утро, — отвечает он.
Я снова кладу свою голову ему на плечо. Там тепло и уютно. Не хочу вставать.
Мы валяемся так ещё какое-то время, пока Катюша не зовёт нас завтракать. Она приготовила омлет.
Я переживала, что наши отношения с её отцом могут негативно отразиться на терапии. Больше всего переживала именно об этом, а не о нарушении профессиональной этики. Но сейчас вижу, что она счастлива, видя счастливым своего отца. Это лучший результат. С собой я разберусь позже.
Мы идём на кухню. Омлет немного подгорел, но мы нахваливаем.
— Кофе? — спрашивает Олег.
— Спасибо, но мне пора, — говорю я. — У меня сеанс в десять.
— Я отвезу, — говорит Олег.
— Не надо, я же на машине.
— Я отвезу, — повторяет он. — Твоя машина останется здесь. Вечером я заберу тебя.
Он не спрашивает — ставит перед фактом. Но это не приказ. Это забота. Я киваю.
Катя обнимает меня на прощание.
— Вы придёте сегодня? — спрашивает она.
— Приду, — обещаю я.
— Навсегда? — шепчет она.
Я не знаю, что ответить. Смотрю на Олега. Он молчит, но в его глазах надежда.
— Посмотрим, — говорю я. — Но сегодня приду.
Катя довольно кивает и убегает собираться