Когда не осталось преград, он остановился надо мной, поддерживая свой вес на локтях. Его тело было тёплым и реальным под моими ладонями.
— Последний раз, — прошептал он, его голос был густым от сдерживаемой страсти и чего-то ещё — торжественности. — Ты можешь сказать «стоп». Всегда.
В ответ я обвила его шею руками и притянула к себе, к первому, настоящему соединению. Не было боли, только чувство… завершённости. Как будто часть меня, которую я не знала, что искала, наконец встала на место. Это было не животное сливание, а танец — медленный, глубокий, полный немых вопросов и таких же немых ответов. Каждое касание былы клятвой. Каждый вздох — доверием. Мы двигались в такт лунному свету, и мир за стенами дома перестал существовать.
Всё нарастало, волна за волной, пока не достигло той точки, где разум растворяется, а остаётся только чистое, всепоглощающее чувство. Я вскрикнула, вцепившись в его плечи, и услышала его собственный, сдавленный стон, когда он последовал за мной, накрывая моё тело своим, горячим и дрожащим в финальных судорогах.
Мы лежали, сплетённые, слушая, как бьются в унисон наши сердца. Потом он медленно, очень медленно приподнялся, поддерживая меня взглядом. Его глаза в полумраке светились тем самым, первобытным золотом, но в них не было угрозы. Была просьба.
Он наклонился к моей шее, к тому месту, где пульс отдавался под кожей. Его дыхание обожгло кожу.
— Метка, — прошептал он, и это было не требование, а вопрос, полный такого смирения, что у меня сжалось сердце. — Она свяжет нас. Окончательно. Ты больше никогда не будешь просто человеком для нашей стаи. Ты будешь… моей. По-нашему. Ты уверена?
Я провела пальцами по его щеке, чувствуя напряжение его челюсти. Он сдерживался из последних сил, давая мне последний шанс отказаться.
— Я твоя, — сказала я тихо, но чётко. — И ты — мой. На наших условиях. Ставь свою метку, Никита. Пусть все знают.
Его губы прикоснулись к коже. Потом — острый, обжигающий укус. Было больно, но боль тут же сменилась странным, распространяющимся по всему телу теплом, как будто невидимая нить натянулась и соединила наши души. Он прижимался губами к ранке, а я чувствовала, как по моим жилам разливается не только моя кровь, но и что-то от него — дикое, сильное, вечное.
Когда он оторвался, на его губах алела капля крови. Он пристально посмотрел на меня, как будто проверяя. Потом медленно, не отрывая взгляда, слизнул её.
— Моя, — выдохнул он, и в этом слове не было собственничества зверя. Была благодарность. Обещание. Любовь.
Я потянулась и сама коснулась губами его шеи, оставляя свой, человеческий след — поцелуй на только что затянувшейся царапине от моих ногтей.
— И ты — мой, — прошептала я ему в ухо. — Не забудь.
Он рассмеялся — тихо, счастливо, по-человечески — и прижал меня к себе. За окном пел ночной ветер, а в нашем почти достроенном доме, выстоявшем в гневе и рождённом в любви, наконец воцарился мир. Наш мир.