Тааган как раз отошел поговорить с вернувшимися разведчиками, а я пристроилась на краю лагеря, пытаясь разобрать замысловатый узел на сбруе Тумана. Мысли путались, как эти ремни. Я все еще пыталась осмыслить мои воспоминания и тот разговор с Тааганом, его спокойную уверенность и ту правду, что пробивалась сквозь трещины в моей памяти.
Ко мне подскочил Ликах, с лицом, сияющим от возбуждения, будто он нашел клад, а не ночевал в пыли посреди степи.
— Слушай, а они совсем не такие, как о них поют! — выпалил он, плюхнувшись на землю рядом. — Я сегодня с тем рыжим говорил, с Баргом. У него эльфы жену убили.
Мои пальцы замерли на узле. Холодная волна жестких мурашек пробежала по спине.
— Что? — только и выдохнула я, поднимая на него глаза.
— Да. Она у него травницей была, — продолжал Ликах, не замечая моего смятения. — Ходила к границе ихнего леса, редкие мхи собирала. Эльфийские патрули ее схватили. Обвинили в... как он там сказал... краже солнечного света у их деревьев. Ну, в общем, в ерунде какой-то.
Он помолчал, на его обычно легкомысленном лице впервые появилось что-то серьезное, почти взрослое.
— Он нашел ее тело потом... Со стрелой в спине.
Мы сидели в тишине. Только ветер шумел в траве, да где-то далеко перекликались часовые.
Ликах вздохнул, сгребая пальцами песок.
— Они тут... они не о войне какой-то великой говорят. Не о землях или там власти. Они о конкретных судьбах. О том, что у Барга трое детей теперь сиротами остались. Что у того, коренастого, отца убили, когда он еще пацаном был. Это же... — он замялся, ища слова. — Это же совсем по-другому все. Не «орки против эльфов». А «они убили мою жену, моего отца, друга…». Понимаешь?
Я понимала. Слишком хорошо понимала. Я молча смотрела на орков у ближайшего костра. На того самого Барга, который сейчас чинил лук, его крупные, ловкие пальцы аккуратно обматывали тетиву. Я смотрела на других — кто-то точил нож, кто-то тихо перебрасывался словами, кто-то просто сидел, уставясь на огонь.
И теперь я видела не просто воинов. Не безликую силу. Я видела отца, который больше не обнимет дочь. Видела сына, который до сих пор, может, ждет, что отец вернется с охоты. Видела мужа, у которого навсегда опустела половина постели и сердце.
В груди стало тесно и горько. С одной стороны — старая боль за свой народ, за тех, кто погиб в огне. С другой — острая, живая жалость к тем, которые стали мне за несколько дней ближе иных соседей по деревне.
И гнев. Гнев на бывших сородичей, кто из-за слепой ненависти и высокомерия стреляет в спину беззащитным травницам и оставляет детей сиротами.
— Да, — тихо сказала я, наконец раздирая упрямый узел. — Понимаю.
Ликах кивнул, словно мы заключили молчаливый договор, и отполз в сторону.
А я осталась сидеть, держа в руках развязанную сбрую, и смотрела, как Барг встает и несет починенный лук своему товарищу. Тот кивает, хлопает его по плечу. Обычная бытовая сцена. А за ней — целая жизнь, перечеркнутая одной эльфийской стрелой.
Становилось ясно, что правды здесь, как и тех самых целебных трав, — много. И все они горькие.
А моя, скорее всего, окажется горче всех.
37. Черный лес
Ноги вязли по щиколотку. Не в землю, нет. В пепел. Серый, мелкий, безжизненный пепел, который поднимался облаком при каждом шаге, оседая на поношенной кожи сапог, на плаще, на ресницах.
Он заглушал каждый звук. Мир погрузился в гнетущую, абсолютную тишину, будто кто-то гигантской рукой накрыл это место тотальным заклинанием безмолвия.
Воздух был мертв, неподвижен и пах… ничем. Ни запаха хвои, ни сладковатого аромата гниющих листьев, ни терпкой свежести лесных ручьев. Мой нос не чувствовал ни-че-го. Только пыль и прах, неприятно щекотали ноздри.
Тошнота подступала к горлу.
Я шла, словно во сне, ведомая незримой нитью, что тянулась из самой глубины моего существа, туго натянутой и болезненной. Это место… оно было знакомо. Не глазам, не ушам — душе. Каждый шаг отзывался глухим эхом в памяти, которую я считала своей.
Мы подъехали к бывшему золотому лесу после полудня. Но здесь совсем не чувствовалось время. Казалось оно застыло и вокруг все превратилось в вязкое безвременье.
Теперь я понимала, почему эльфы оставили это место. Мне тоже хотелось поскорее сбежать отсюда. Жуткий непонятный страх поднимался из самого нутра и гнал прочь.
Но я пересилила его. Я здесь, чтобы положить конец своим страхам. И победить их. А еще, чтобы свершить справедливость и открыть правду для себя и всех остальных.
Я медленно поднялась на холм. Тааган был моей тенью. Ликах и остальные орки держались на почтительном расстоянии. Я чувствовала мощное присутствие повелителя за спиной, его готовность подхватить меня, его молчаливое напряжение. Он знал. Он знал, куда мы идем и что я сейчас увижу.
И я увидела.
Отсюда, с этой возвышенности, когда-то должен был открываться вид на эльфийскую священную рощу. Я помнила… нет, не я, а Риянэль, чьи обрывки воспоминаний снились мне по ночам…
Я помнила бескрайнее море золотых лиственниц, пронизанных солнцем, словно живым светом. Помнила переливы песни ветра в их ветвях, серебристое журчание ручья, доносившееся из оврага. Помнила чувство полного, безоговорочного покоя и биение жизни вокруг.
Здесь мы встретились с Тааганом в первый раз. Именно здесь он спас меня от волка, поймал мой венок, а потом… прошла ярчайшая ночь нашей первой близости, определившая судьбы нас обоих. Именно сюда потом я прибегала, чтобы увидеться с ним тайком.
Роща стала нашим тайным заветным местом. И именно в ней он ждал меня в тот день, когда я выпила отравленный кубок…
Теперь передо мной лежала черная, выжженная пустошь. Бесплодная земля, усеянная остовами деревьев, словно обугленные кости, торчащие из земли. Они тянули к небу обгорелые останки, застывшие в немом крике.
Ни травинки, ни мошкары, ни птиц в небе. И небо само, свинцовое и тяжелое, давило на эту мертвую землю, словно стыдясь ее.
Это был уже не лес. Это была могила. Могила красоты, могила жизни, могила… и моя могила.
Я смотрела вокруг пустым взглядом и словно заново погружалась в прошлое. Тонула в нем, теряя настоящее.
Внезапно стена в моей памяти рухнула.
Я стою здесь, но не в пепле. Под ногами мягкий мох. Я жду. Жду Таагана. Не знаю, что яд в этот момент уже медленно растекается по жилам.