— Со мной? — поддеваю её подбородок пальцами.
— Аха, с тобой, — шмыгает носом. — Прости.
— Всё хорошо.
Она прислоняется ко мне, утыкается щекой в плечо и вздыхает.
— Если родители приехали, то и Паша может быть рядом. Надо быть аккуратнее.
Глава 21
— Прости, что гуляем так поздно, я стараюсь найти помощника, но пока слабо выходит.
Мы сидим с Алёной на скамейке рядом с детской площадкой. Уже стемнело, но вечер тёплый, и дети носятся, как угорелые с криками и воплями, играя в «тай-тай-налетай». Наташа тоже там, нашла себе друзей.
— Ну можешь потерпеть, пока я окончательно приду в себя и смогу помогать. Может, я и сейчас на что сгожусь? — предлагает Алёна с улыбкой.
По сердцу растекается теплота, и я глажу щёку Алёны нежно, и наклоняюсь, чтобы оставить лёгкий поцелуй на губах.
— Не хочу тебя этим озадачивать. Тебе надо отдыхать и восстанавливаться.
— Именно этим и занимаюсь. Но думать я тоже люблю и задачи решать.
— Вода есть? — это Наташа подлетает к нам, хватает бутылку, протянутую Алёной, осушает половину и снова уносится на площадку.
Я рассказал Алёне про Надю и её финт с ДНК. Решил, что между нами не может быть тайн. Она очень злилась на бывшую неподругу, но согласилась, что нам надо пройти через эту процедуру ещё раз и официально, чтобы ни у кого больше не возникло желания действовать тайно и незаконно.
Мы наблюдаем, как Наташа весело играет. Она съезжает с горки, смеётся и общается с другими детьми, и я вижу, как её лицо светится от радости.
— Смотри на неё, — говорит Алёна, её голос наполнен нежностью. — Она такая счастливая. Ей не хватает общения со сверстниками. Иногда я переживаю, что долго держала её в изоляции. В смысле в садик она почти не ходила из-за… постоянных переездов.
Алёна вздыхает и смотрит на Наташу с гордостью, но я замечаю в её глазах тревогу.
— Что такое?
— Да родители, — отмахивается. — Звонила им сегодня. Вернее, пыталась. Трубку не берут. Обиделись.
— Дай им время прийти в себя, — стараюсь поддержать. — Дурман, которым их окутал Паша, рано или поздно спадёт. Они ведь не могут вечно оставаться в этом состоянии.
Алёна вздыхает и бормочет, что ей слабо верится.
— Они поймут, что обманывались, — говорю с нажимом. — Если не тебе и не мне, то медицинскому заключению точно поверят. Врачи подтвердят, что ты здорова, и это должно их успокоить. Они же не могут игнорировать факты.
— Очень хочу в это верить. Паша — это паук, он оплёл паутиной всю мою жизнь. И пытался мне внушить, что я больна. Это знаешь, когда тебе говорят, что ты что-то делал, а ты этого не делал, а потом тебе сочувствуют, и предлагают провериться, вдруг у тебя дебют шизофрении в двадцать два по невыясненной причине. А потом одним утром ты просыпаешься и понимаешь, что реально не помнишь, что было вчера, потому что витамины, которые ты принял накануне делают голову тяжёлой, а движения медленными и заторможенными.
— Сволочь. Тварь, — сжимаю кулаки, прибил бы Сокольникова вот этими руками.
Алёна открывает рот, чтобы что-то добавить, но внезапно мы слышим пронзительный крик. Я вскакиваю на ноги, понимая, что кричит Наташа.
— Наташа! — во всю силу лёгких орёт Алёна. — О, господи, отпусти её!
Она пытается бежать, но… не может. Хватается за бок, хнычет…
Я вижу мужчину, который схватил Наташу и тащит её в сторону густых деревьев.
Кто-то пытается ему помешать, но оказывается на земле. Мужчина, а, вернее, Сокольников, потому что я уверен, что это он, бьёт его резко.
Ноги уже сами несут меня в сторону Наташи и её похитителя.
Та, завидев меня, начинает громко орать:
— Папа! Папа! Помоги!
Пока рот её не накрывает рука и не заставляет замолчать.
Если бы смелая Наташа не вертелась, не упиралась пятками в землю, не пыталась вкрутиться из рук похитителя, я бы мог не успеть.
Но я успеваю…
Налетаю на мужика, отталкиваю от него Наташу и бью кулаком по скуле и в солнечное сплетение, пытаясь его отбросить подальше.
— Сука, — сплёвывает Сокольников кровь, всё-таки устояв на ногах.
Он, конечно, сильно изменился. Из парня в мужика. Но всё ещё красавец. Он всегда был рослым и крепким, что-то скандинавское в нём проскальзывало. Светлые волосы, синие глаза, широкая улыбка. Но гнилое нутро проступило наружу. И вместо улыбки на лице его оскал.
— Думал Алёнку у меня украсть. Не выйдет, — мотает головой и встаёт в стойку, будто собирается драться.
— Уходи… и не смей приближаться к Наташе и Алёне. Они мои.
— Они мои! — ревёт он, так что его голос разлетается по двору, эхом отражаясь от стен домов. — Мои, сука!
Его лицо искажает ненависть, в глазах сверкает безумие.
В голове у меня лишь одна мысль — защитить свою дочь и свою женщину.
Не успеваю среагировать, как он бросается на меня, выхватывая нож. Я инстинктивно делаю шаг в сторону, но Паша слишком близко. Лезвие проникает мне в бок, и я ощущаю резкую боль. Охнув, прижимаю пальцы к ране.
А Сокольников отскакивает и ухмыляется.
— Ещё добавить? — уточняет издевательски.
Я слышу крик Алёны, но не позволяю себе отвлечься.
— Рискни, — выдаю с усмешкой.
А сам чувствую, как кровь начинает сочиться сквозь пальцы, но это не останавливает меня. Я знаю, что должен действовать, должен дать отпор здесь и сейчас. Иначе это никогда не закончится. Сокольников, словно самец, решивший заявиться на чужую территорию.
Что ж… раз мы скатились до животных инстинктов, пусть валит и знает, что я своё не отдаю!
Он пытается сделать новый выпад, но на этот раз я более внимательный. Лезвие стремительно приближается, а инстинкт самосохранения берёт верх. Резко отступаю вбок, избегая удара, и одновременно хватаю Сокольникова за запястье, выбивая нож из его руки.
Оружие падает на землю, а я чувствую прилив адреналина и несколько раз даю ему коленом в живот. Он складывается пополам и падает на землю.
Во дворе раздаются звуки сирен. Полиция. Кто-то вызвал, видимо. Сокольников, осознавая, что ситуация выходит из-под контроля, пытается вырваться и то ли убежать, то ли уползти, но я не пускаю до тех пор, пока не приходит полиция.
— Надо в больницу, — бормочет Алёна, когда Сокольникова уводят. — Тебе срочно надо в больницу.
— А?.. — вспоминаю о своей ране и тело взрывается болью, да такой, что не могу сдержать стон. — Да, Алёнушка, надо. Идите домой, я доеду.
— Ещё чего, мы с тобой.
— У тебя швы.
— Ну и что!