Так продолжалось каждое лето с семнадцати до двадцати одного года, пока однажды у меня не осталось выбора, кроме как уйти. Во время своего последнего визита я оставил ей кое-что на память.
Прощальный подарок.
Глава 1
СЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ.
Семь грёбаных лет этого дерьма. Постоянно мотаюсь по этим психушкам. Я точно выяснил, как легко отсюда выбраться, а ты... ты ведь веришь мне, да?
То, как я киваю и улыбаюсь в знак согласия, будто я твой двадцативосьмилетний питомец. Я знаю, как это работает. Я знаю, что мне нужно делать.
Медсестра в этой ёбаной психушке передаёт мне таблетки в бумажном стаканчике и воду в другом. Я подбрасываю их одну за другой в рот, наклонив голову набок, сжимаю зубы и глотаю воду.
— Открой, — говорит медсестра.
Я открываю рот и закидываю таблетки под язык, а затем перекатываю их обратно наверх, чтобы показать ей, что под языком пусто.
— Хороший мальчик, — говорит она, словно хвалит своего грёбаного питомца.
Я прикусываю язык и выдавливаю улыбку. Я играю по правилам. Я хочу убраться нахуй отсюда.
Ты тупее, чем я думал. Глупая сука. Я бы с удовольствием впихнул эти таблетки тебе в глотку.
Я заставляю свою тьму подчиниться, замолчать. Мы не можем позволить себе облажаться. Не можем позволить себе застрять здесь дольше. Я надену грёбаный костюм, если понадобится, когда предстану перед комиссией. Изображу полуулыбку, но не слишком широкую, я не хочу, чтобы они знали, что я всё ещё ебанутый. Я подарю им полуулыбку, мягкую улыбку, улыбку, которая говорит: «Эй, этот парень дружелюбен, доступен... заслуживает доверия». У него просто было сложное время, но теперь ему лучше. Он спокоен, собран, снова готов к внешнему миру. Он будет уважаемым членом общества...
Я бы сказал «снова», но кого я, нахуй блядь, обманываю, я никогда не был уважаемым, но кто на самом деле такой? Общество полно лицемеров. Таких людей, которые притворяются лучшими друзьями каждого. Те, кто лижет яйца своему боссу в понедельник утром, втайне приходя в себя после выходных под кокаином. Фальшивки. Не я.
Я тот, кто я есть. Ну, обычно. Я имею в виду, мы все в какой-то момент играем роль. Притворяемся стабильными. Я не верю, что существует хоть один человек, которого по-настоящему не выебала жизнь опытом... а если и существует, то это один счастливый ублюдок.
— Мистер Рушлаков, — её писк возвращает меня в комнату.
Сука, я отключился? Я выглядел так, будто не обращаю внимания? Дерьмо, это плохо. Надеюсь, я ненадолго выпал. Грёбаные провалы во внимании слишком часто подводят меня. Блядь. Блядь. Блядь. Возьми себя в руки.
— Да? — спрашиваю я, пытаясь сохранить самообладание.
— Можешь идти, — она улыбается.
Я смотрю на неё, хмыкаю и поворачиваюсь, чтобы уйти.
Провожу пальцами по дверному косяку, холодная сталь напоминает мне, что этот сумасшедший дом — не что иное, как тюрьма. Я иду по белоснежным коридорам, считая двери по пути. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… моё любимое число. Я стучу костяшками пальцев по панели из небьющегося бутафорского стекла, давая своему психологу знать, что я здесь.
— Входи, — раздаётся её мягкий голос.
— Привет. Снова это время, — я облизываю губы.
— Да. Как ты, Дмитрий? — спрашивает она, кладя ручку на стол. Её длинные ногти, покрытые сиреневым лаком, проводят по блокноту.
— Лучше, теперь, когда вижу вас, — отвечаю я и подмигиваю.
— Ты знаешь, что я имела в виду.
— А вы знаете, что я.
— Как себя чувствуешь? Расскажи, — настаивает она.
Как грёбаный заключённый. Сука, хватит меня допрашивать.
— Хорошо. Спасибо. Я настроен оптимистично насчёт встречи с комиссией. Мне стало намного лучше. Я знаю, как справляться со своим гневом, мои вспышки больше не случаются, — говорю я то, что она хочет услышать. Я всегда говорю им то, что они хотят слышать.
— И как же ты справляешься со своей злостью?
Снова вопрос.
Я пиздец как ненавижу это место.
— Я использую техники из занятий по К.П.Т1. Ну, знаете, дышать, считать, думать…
Скорее уж член, яйца и твой милый язычок. Вот это бы меня полечило, — мысленно усмехаюсь я, развлекаясь сначала своими мыслями, а потом и её видом. Нужно держать её на своей стороне.
— Рада это слышать. Должна признать, мне не поступало никаких сообщений о поведении, которое могло бы вызвать беспокойство. Ты кардинально улучшил свои показатели за последние шесть месяцев пребывания здесь, в Хайспринг-Холле. Записи из других учреждений словно описывают совершенно другого человека.
— Спасибо. Для меня это многое значит. И я полностью согласен. Это заведение совсем не похоже на другие. Это место просто потрясающее. Персонал исключительно хорош в том, что делает — во всех отделениях.
Ага, исключительные мудаки. Заставляют психически больных пациентов попадать в ситуации, которые они не могут контролировать; в ситуации, от которых они не могут отказаться. Да, ваш персонал — кучка ублюдков. Все до единого… ну, кроме тебя, с твоим большим сердцем, что стучит под этой пышной грудью. О да, я вижу её через блузку, что на тебе надета. Но ты ведь это знаешь, да? Ты всегда надеваешь что-то слегка просвечивающее, когда у нас проходят наши маленькие сеансы.
— Это очень мило с твоей стороны. Я рада знать, что наш тяжёлый труд не остаётся незамеченным, — она поднимает ручку и что-то быстро черкает в своём блокноте.
— Это правда, — снова лгу я.
— Можно задать тебе ещё один вопрос?
Ты задала мне вопрос, чтобы спросить, можно ли тебе задать мне вопрос. Это что, часть психологического теста? Чтобы посмотреть, как я среагирую. Все знают, что я ненавижу, когда меня допрашивают… но тебе я всегда отвечу… с уважением.
Как я могу отказать, когда вижу, как ты завиваешь свои прекрасные каштановые волосы вокруг пальцев и смотришь в мои тёмные, бездушные глаза своими, полными любви, океанскими синими. Я мог бы нырять в них тысячу раз и бродить там вечно, чувствуя себя счастливым. Не потерянным, а именно счастливым.
Возможно, ты и хреновый психолог, но ты именно то, что доктор прописал, чтобы вызволить меня отсюда к ёбаной матери. Я почти уверен, что ты получила свою работу благодаря красоте, а не уму. Но кому какое дело.
Опять я за своё. Я отключаюсь, мой разум