Когда он зашёл, сердце странно сжалось. Красивый, высокий, с лёгкой щетиной, в белой футболке, которая подчёркивала загорелую кожу. Я сразу опустила взгляд. Такие парни на таких, как я, не смотрят.
Но он подошёл ближе и, когда освободилось место, улыбнулся:
— Садись, не потеряй свой урожай.
Я села, поблагодарила неловко. Он стоял рядом, молчал, потом место освободилось и он сел, сразу заговорив легко, будто мы давно знакомы:
— Ну, теперь я герой? Спас твои помидоры, место уступил. Осталось имя узнать.
— Олеся, — тихо сказала я, смутившись.
Он улыбнулся тепло, просто, искренне:
— А я Ян. Очень красивые у тебя глаза.
Я растерялась, покраснела, но почувствовала — он смотрит честно. И вдруг стало спокойно и легко. Как будто и правда давно его знаю.
Потом кофе из автомата у вокзала, один пирожок на двоих. Долгие разговоры, тихий смех. Он предложил:
— Поехали вместе?
И я поехала. Без вопросов, без сомнений. Только с надеждой и доверием.
Сняли однушку. Покупали мебель с рук, радовались каждому дню вместе. Я верила, что так будет всегда. Он гладил меня по волосам, целовал в шею, шептал:
— Всё у нас будет, Олесь. Главное — вместе.
И я верила. Была счастлива.
* * *
Я открыла глаза, почувствовав, как будто кто-то резко вытолкнул меня обратно в реальность. Сердце снова сжалось болезненно и глухо застучало в груди. Теперь, вместо обещанного счастья, вместо его слов о том, что «всё у нас будет», у меня есть всего две тысячи восемьсот рублей на карте. И ещё одна жизнь, маленькая, незаметная для всех, жизнь, которую нужно сохранить любой ценой. Жизнь, о которой Ян даже не подозревает, жизнь, которую он так и не успел узнать.
Горло сдавило, на глаза снова навернулись слёзы. В комнате вдруг стало невыносимо тихо и холодно, будто стены решили давить на меня со всех сторон.
Теперь я снова одна. Совсем одна.
Одна, как тогда, в детстве, когда оставалась дома и ждала маму с работы. Одна, как в колледже, когда приходилось после учёбы таскать тяжёлые ящики на складе, чтобы хоть как-то прожить месяц. Одна, как тогда, до него, когда думала, что одиночество — это нормально, это навсегда.
И снова одна. Без поддержки, без его уверенных объятий, без его голоса, говорящего, что мы прорвёмся. Теперь прорваться предстоит только мне. Самой. Как всегда.
* * *
Прошло три дня с тех пор, как Ян просто встал и ушёл, заявив, что устал жить с «деревенской клушей». Три дня, в которые я смотрела на себя в зеркало и пыталась понять, когда именно я стала для него чем-то ненужным. Ведь раньше ему нравилось всё во мне — даже мои глупые привычки, провинциальные словечки, коса до пояса, которая у меня ещё из деревни осталась. Он говорил, что ему хорошо со мной, хоть у нас и нет роскоши, зато есть тепло.
А теперь он вдруг вспомнил, что ему нужно что-то другое. Городскую девушку, может, модель без мозолей на руках. «Клуша», — так и сказал. Слово ударило, как пощечина. Три дня я слышу его в голове: «Да какая из тебя жена? Посмотри на себя — клуша деревенская…» И стыдно за то, что я вообще поверила в его любовь.
Утром я проснулась раньше будильника, как и вчера, и позавчера. Села на край кровати и уставилась на кучу его вещей, которые он забыл или бросил специально. Рубашка в коридоре, пальто с оторванной пуговицей. Переступила через них, дошла до кухни. Там — кастрюля со щами, уже давно тухлыми. За три дня так и не смогла вылить их. Теперь пришлось. Иначе бы траванулась.
Вынесла мусор, вернулась и поняла, что опаздываю на работу. Библиотека — моё единственное сейчас спасение, хоть и зарплата там смехотворная. Полдня я сижу за стойкой и делаю вид, что всё нормально. А внутри тошнота подкатывает не только от беременности, но и от унижения.
Вспоминала, как Ян когда-то говорил: «Да какая разница, откуда ты, Олесь? Хоть из глубинки — мне всё равно. Я тебя люблю». Я ему верила. А теперь оказалось, что корни таки важны. Или это просто отговорка. Может, он нашёл другую, более «достойную». Кто его знает?
— Опять опаздываешь, Руднева? — проворчала заведующая, когда я влетела в читальный зал.
— Извините, — пробормотала я, усаживаясь за компьютер.
Час сидела, перелистывала каталоги, делала вид, что работаю. Заходили люди, искали то учебники для вуза, то художественную прозу. Я помогала механически. В голове крутились слова сестры, которая звонила вчера и в лоб сказала: «Олесь, сделай аборт, не порть себе жизнь». Как будто ребёнок — это порча жизни.
А ведь я чувствую уже: там, внутри, моё будущее. Маленькое, тёплое, невинное. Оно не виновато, что отец оказался таким придурком. И я не могу его предать, как меня предали.
В обеденный перерыв вышла на улицу, купила самый дешёвый пирожок и бутылку воды. Сидела на лавке возле магазина, смотрела на прохожих. Они все куда-то шли, спешили, смеялись. Им нет дела до девчонки, которую бросили на третьем месяце. Им нет дела до того, что у неё на карте пара тысяч, а аренда уже скоро. И что она из деревни, да, но ведь это не преступление.
Телефон завибрировал: сообщение из банка. «Сделайте вклад на выгодных условиях!» Да какие вклады, у меня самой пусто. Дважды пусто.
Сестре звонить не хотелось, но всё же пришлось — она оставляла пропущенный. Ответила в полголоса: «Олесь, у меня всё как было — дети болеют, денег нет. Ну и… сама понимаешь, как нам тяжело. Ты бы всё-таки подумала насчёт…» Она не договорила, но я знала, о чём идёт речь. И знала ответ.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Не сделаю я этого.
— Но ты одна. Ян тебя кинул. Тебе мало этого позора?
— Это не позор, — отрезала я. — Это жизнь.
Отключилась. На глаза навернулись слёзы, но я быстро смахнула их. Не хватало ещё разрыдаться на людях.
До конца смены кое-как дотянула, потом пошла бродить по улицам. Домой не хотелось. Страх заглатывал меня, стоило вспомнить о счётах и будущем. Где взять деньги, если даже курсы маникюра стоят под двадцать тысяч? Но, идя мимо одного салона, я вдруг поймала себя на мысли: да чёрт с ним, с этим салоном, с