— Ларион Афанасьевич велел кланяться, — молвил он. — Сказал: «Казак дельный, надёжный. Если ещё приедет — приму без очереди».
Я был приятно удивлён. Без очереди к старшему дьяку Разряда, да ещё и к Лариону. Для любого просителя в Москве это предел мечтаний, почти как войти прямо в царские палаты.
— Ну что, Бугай, — сказал я, вечером, оглядывая наш готовый к, походу табор. — Осталась малость. Закупиться по мелочи — и можно выдвигаться в путь.
* * *
Утро следующего дня. Торговые ряды гудели, как растревоженный улей. Грязь чавкала под сапогами, пахло пирогами, рыбой и прелым сеном. Но я шёл не за роскошью.
Я шёл как рачительный хозяин.
Соль. Два мешка «пермянки», чистой, белой. В степи соль — жизнь. Мясо сохранить, рыбу засолить.
Иглы. Английские, стальные, целый набор. И нитки — льняные, прочные. В остроге каждая иголка на вес золота, бабы (если появятся) и казаки спасибо скажут.
Специи. Перец, гвоздика. Немного, дорого, но для крепости помогает, и дух боевой поднимает.
И лекарское. Травы сушёные, о которых Прохор просил. Корпия чистая. Несколько склянок с маслами.
Я ходил между рядами, торговался до хрипоты, выгадывая каждую копейку, и чувствовал себя тем, кем и должен был быть. Есаулом. Добытчиком. Тем, кто тащит в дом всё, что плохо и хорошо лежит, лишь бы дом стоял.
На обратном пути, проходя мимо лавки с украшениями, я замер.
На прилавке лежали бусы. Яркие, стеклянные, переливающиеся на солнце. Простая безделушка.
Я вспомнил Беллу. Как загораются её глаза, когда она видит что-то красивое.
— Почём нитка? — спросил я торговца.
— Три копейки, служивый.
Я бросил монеты. Спрятал бусы в карман.
Маленький откуп. Жалкая попытка заглушить голос совести…
* * *
Я пришёл на Ордынку под вечер, когда серое московское небо начало наливаться лиловой синевой сумерек. Елизавета ждала.
В горнице было жарко натоплено. В печи гудело пламя, пожирая сухие берёзовые поленья, а на столе, накрытом белой скатертью, стоял ужин, достойный встречи важных послов. Запечённая птица, осетрина на серебряном блюде, пироги, кувшин с вином, от которого шёл пряный пар — всё было готово. Она сидела в кресле, прямая, как струна, одетая в то самое тёмно-синее платье с серебряным шитьём.
Мы сели за стол.
— Значит, путь решили? — спросила она, разливая вино. Рука её не дрогнула, ни капли не упало на скатерть.
— Решили, — кивнул я, принимая кубок. — До Тулы идём ходко, там ночуем на постоялом дворе твоего приказчика. Потом Елец. В Ельце сменим лошадей, если понадобится, и купим овса.
— В Ельце у меня свои люди, — подхватила она ровно, словно читала по бумажке. — Спросишь посадского старосту Кузьму, скажешь, от боярыни Строгановой. Он даст лучшую цену. Дальше — Воронеж. Там самый опасный участок до Дона. Степь близко.
— Знаю. В Воронеже выставим усиленное охранение. Бугай будет спать в полглаза, я тоже.
Мы говорили о дёгте для осей, о запасе верёвок, чтобы крепить груз на телегах, о ценах на овёс и о том, где лучше переправляться через весенние ручьи. Мы возводили эту стену из деловых фраз кирпичик за кирпичиком, старательно замазывая эмоциональные щели раствором логистики и цифр. Мы оба прятались за этим частоколом слов, боясь заглянуть друг другу в глаза и увидеть там то, что повисло в воздухе плотным, душным облаком.
Это напоминало давящий разговор людей у постели тяжело больного, когда все понимают, чем всё закончится, но упрямо обсуждают лекарства, врача и температуру в комнате.
Елизавета вдруг поставила кубок на стол. Стук серебра о дерево прозвучал в тишине комнаты, как выстрел стартового пистолета.
— Ты уедешь и не вернёшься, — сказала она.
Голос её был ровным. В нём не было вопроса, не было надежды на опровержение. В нём звенела стальная уверенность женщины, которая умеет прогнозировать убытки ещё до того, как они случились.
Я замер с куском пирога в руке, потом медленно положил его обратно на тарелку. Аппетит пропал мгновенно.
Врать ей? Сказать: «Ну что ты, Лиза, я обязательно заскочу следующей зимой»? Или: «Как только разберусь с турками, сразу к тебе»?
Это было бы милосердно. Это было бы сладко. И это было бы подлостью высшей пробы.
Она смотрела на меня своими умными серыми глазами, и я понимал: любую ложь она раскусит на раз. А полуправда здесь — как гнилая доска в мосту: ступишь — и провалишься.
— Знаешь… У меня есть дом, Елизавета, — промолвил я глухо, глядя в центр стола, где оплывала свеча. — И люди, которые от меня зависят. И женщина, которой я дал слово.
Я поднял взгляд. Её лицо оставалось непроницаемым, только в уголках губ залегла тень.
— Я не могу обещать того, чего не исполню. В том смысле, о котором ты спрашиваешь, — продолжил я твёрдо. — Это было бы нечестно. По отношению к тебе. Ты заслуживаешь правды, а не красивых сказок на прощание.
Между нами повисла пауза.
— Однажды придётся снова ехать в Москву и просить припасы, если сами не будем справляться с пополнением, — добавил я. — Но я не знаю, будем ли это по-прежнему мы с тобой, такие, какие мы есть сейчас, в эту минуту.
Она чуть заметно кивнула. Глаза её блестели влажно, но слёз не было. Строгановы не плачут, когда терпят утрату. Они принимают удар и идут дальше. Гордость — это то богатство, которого у неё никто не отнимет, даже я.
— Я знала, — произнесла она тихо, крутя в пальцах ножку кубка. — Знала с самого начала, когда гадала тебе по руке. Ты — человек одного слова, Семён. Упёртый, как бык. Если бы ты мог обещать двоим одновременно, раздавать себя по кусочкам направо и налево — ты был бы не тем человеком, в которого я…
Она оборвала фразу, резко вдохнула и отвернулась к печи, глядя на пляшущие языки огня в приоткрытой топке. Плечи её чуть дрогнули, но тут же распрямились.
Я встал. Обошёл стол. Подошёл к ней сзади и положил руки ей на плечи. Бархат платья был тёплым и мягким. Я чувствовал, как напряжено её тело, готовое либо отшатнуться, либо рассыпаться.
Она не шелохнулась.
— Ты — самая сильная женщина, которую я встречал в этом… в этой жизни, — сказал я ей в затылок, наклонившись, вдыхая запах её волос. — Тебе не нужны утешения. И защита моя тебе не нужна — ты сама кого хочешь защитишь и сожрёшь. У тебя свой путь, Лиза. И он достойный. Великий путь.
Она медленно повернулась ко мне. Лицо её было сухим, глаза смотрели прямо в душу.
— Мне