Стилистически дом сложно отнести к чистому неороманскому стилю. Его композиция остаётся строго симметричной, с выделением трёх центров, что восходит к традициям классицизма и итальянского ренессанса. Однако романские и византийские мотивы придают фасаду уникальную пластику. Главный элемент, как и в особняке Раевского, – «висячая» аркада, группирующая окна второго и третьего этажа, причём арки снова опираются сразу на корзинообразные капители колон. Последний этаж центральной и боковых частей украшают эмпоры, а под карнизом идут декоративные машикули – элементы, общие для византийского, романского и неоренессансного стилей. На фасаде присутствуют арочные окна и бифории, также свойственные трём стилям, однако, здесь они поданы, скорее, в утончённом венецианском варианте. При этом плоская крыша нетипична для романики, а выдаёт влияние либо византийских традиций, либо неоренессанса.
В отличии от особняка Раевского, все три акцентные части дома Лопатина почти полностью рустованы, причём руст ленточный, – французский, создающий характерную полосатость. Формально, этот приём можно отнести к классицизму, но в контексте всего остального полоски являются однозначной отсылкой к византийской традиции.
Рисунок 35. Доходный дом Лопатина (первоначальный вид), Невский пр., д. 100. Изображение создано при помощи ChatGPT
Ещё одна интересная особенность – обработка арочных наличников боковых окон узорами, в неороманском стиле арки были глубокими, но узорами не обрабатывались, это уже однозначно признак неовизантисйского стиля.
Рисунок 36. Окно бокового ризалита дома Лопатина. Изображение создано при помощи ChatGPT
Доходный дом Лопатина – можно считать спорным объектом, многие источники называют его неороманским, однако аргументы в пользу византийского влияния не менее весомы. Те элементы, которые привычно считают романскими – например, висячие арки на корзинообразных колоннах или идея галереи‑эмпоры – имеют византийское происхождение, но были унаследованы европейской традицией через романский стиль. Неизвестно, какими именно источниками вдохновлялся архитектор: обращался ли он к романским образцам или к византийским первоисточникам. В то время, романский стиль был популярен у архитекторов немецкого происхождения, но Михаил Макаров к ним не относится.
В результате здание является своеобразной интеллектуальной головоломкой, демонстрирующей, насколько тесно переплетались исторические прототипы в эпоху эклектики и как один мотив мог отсылать сразу к нескольким неостилям, создавая плотный, насыщенный и неоднозначный образ.
Особое место в архитектуре Петербурга занимает Шведская церковь святой Екатерины, возведённая в 1863–1867 годах по проекту архитектора Карла Карловича Андерсона. Она сменила на этом месте более ранний храм XVIII века и ещё одним образцом неороманской стилистики. Проект стал возможен благодаря щедрым пожертвованиям графа Александра Армфельта, шведа по происхождению, и даже императора Александра II. Такая щедрость со стороны царя была не случайна. Церковь стала воплощением многовековой связи города с шведской диаспорой. История этой связи началась задолго до появления самого храма. В мае 1703 года русские войска взяли шведскую крепость Ниеншанц у впадения Охты в Неву. Жители Ниена переселились ниже по течению Невы – туда, где зарождался новый город. Так в Петербурге появились первые шведы. Уже в 1734 году местная лютеранская община, заметно выросшая, совместно с финским приходом построила деревянную церковь на Большой Конюшенной улице. Однако вскоре между прихожанами возникли разногласия, и в 1744 году шведы возвели собственную каменную церковь Св. Анны на Малой Конюшенной – она стоит там и сегодня, «спиной» к финской церкви Св. Екатерины. В те годы шведская община насчитывала ежегодно около 65 крестников и до 530 причастников.
Шведы внесли весомый вклад в строительство новой столицы. После захвата Ниеншанца в Петербург прибывали пленные шведские солдаты: в 1710 году – 650 человек, а в 1712–1714 годах – ещё 2682. Русское правительство использовало их труд на масштабных стройках, относясь при этом гуманно. Пленные участвовали в возведении «мазанкового» Гостиного двора на Петроградской стороне (1712), Коллегий на Троицкой площади (1714), каналов и земляных доков на острове Котлин (1719). Многие из пленных обладали ремесленными навыками: например, в одной партии из 900 человек почти 300 оказались умелыми мастеровыми. Некоторых впоследствии отпускали «на пароли»: после подписания «парольного письма» (обязательства не бежать и не вести тайной переписки) и присяги в присутствии пастора они могли жить и работать без надзора. Так, «парольный» Карл Вридрик в 1716 году работал «у письма и чертежей», а Ларс Лин в 1717 году вместе с земляками и русскими плотниками строил шпиль Петропавловского собора, проявив мастерство и смелость при подъёме тяжёлых брусьев.
После заключения Ништадтского мира в 1721 году Пётр I обратился к пленным с манифестом, предлагая остаться в России с гарантией свободы вероисповедания и равных прав с российскими подданными. Многие приняли предложение. Чтобы восполнить нехватку квалифицированных рабочих, Пётр отправил в Стокгольм посла Бестужева с поручением нанять мастеров – садовников, плотников, каменщиков, слесарей и других умельцев. Позже в Швецию поехал русский строитель Михаил Земцов, который также привёз в Петербург добровольцев‑мастеров.
Со временем шведы прочно вросли в жизнь города, оставив след в его культуре, науке и промышленности. Шведский астроном Андерс Лексель математически доказал, что Уран – планета, а не комета; Оскар Баклунд долгие годы возглавлял Пулковскую обсерваторию и изучал комету Энке, которая впоследствии получила двойное название – Энке‑Баклунд. Значимым стало присутствие шведских предпринимателей. Эммануил Нобель основал на Выборгской стороне механическую мастерскую, положив начало промышленной империи Нобелей. Его сын Альфред, проведший в Петербурге значительную часть жизни, позже изобрёл динамит. На Петроградской набережной в 1991 году появился памятник Нобелю в виде железного дерева, ветви которого символизируют мирный взрыв – ведь изобретение изначально предназначалось для горных и земляных работ.
В архитектуре города заметна работа шведских мастеров. Фёдор (Фредрик) Лидваль, сын модного шведского портного, стал известным архитектором и создал в стиле северного модерна около тридцати зданий, включая гостиницу «Астория», Толстовский дом на Фонтанке и здание Азовско‑Донского банка на Большой Морской. На Малой Конюшенной установлена мемориальная доска в его честь.
Шведская община имела свои центры общения. В начале XX века излюбленным местом интеллигенции был ресторан «Вольф и Беранже» на Невском проспекте. В 1910 году в городе возникло шведское общество, объединившее около 7 тысяч человек – больше, чем зафиксировала официальная перепись. Общество просуществовало до 1917 года. Другим популярным местом встреч стало кафе‑ресторан «Доминик» на Невском, 24, где собирались члены Скандинавского благотворительного общества: здесь можно было поужинать за 1 рубль 25 копеек, заказать шведские блины с вареньем и почитать шведские и норвежские газеты. Так складывалась общественная жизнь шведской диаспоры – через встречи в уютных заведениях, объединение в общества и сохранение