Ида наконец посмотрела на него. Ее глаза были серыми и холодными, как далекое северное море, о существовании которого тропический океан даже не слышал и в которое, пожалуй, не поверил бы.
— Ты не знаешь этого, — спокойно возразила она. — Любовь неочевидна и неизмерима.
— Да. Но мне так кажется.
— И, по-твоему, меня манит человеческая любовь?
— Нет, конечно, — рассмеялся Фил. — Тебя манит контроль. Тебе это с детства доставляло особое удовольствие — управлять людьми. Давай посмотрим правде в глаза: ты не успокоилась, пока не получила контроль надо мной, и ты была более чем жестока в достижении своей цели.
— Я предупреждала тебя об опасности.
— Но ты была умнее и взрослее меня, несмотря на возраст. Ты знала, что я не поверю тебе. Ты могла бы убить Свирова до того, как он сделал… вот это, — Фил указал на протезы. — Если тебе нужно было моральное обоснование, в чем лично я сильно сомневаюсь, ты могла убить его после того, как он изнасиловал Олю. Если тебе плевать на Олю, отомстила бы за Ефимцева, он с тобой нянчился. Но ты знала, что в таком случае я не изменюсь. Я был эгоистичен до предела, такие люди не подчиняются. Ты же дождалась, пока моя прежняя жизнь рухнет, и смысл моей новой жизни теперь был неразрывно связан с твоей.
И снова Ида повела себя не как здоровый человек. Она не собиралась ни возражать, ни извиняться, она даже не отвела взгляд.
— Да. Но я так и не подчинила тебя до конца за эти годы, ты сам по себе.
— Тебя это расстраивает?
— Я думала об этом. Я решила, что мне это нравится. То, что ты не зависишь от меня.
— Рад слышать, — усмехнулся Фил. — Но со мной ты разобралась и выводы сделала. Пётр Уваров — новое обстоятельство.
— Ты думаешь, я научилась разделять любовь?
— Было бы забавно… Такой красивый детский мультик! Но нет, в это я не верю. Если способности к эмпатии нет, ее просто нет. Эмоции других людей ты научилась считывать по признакам. Однако ты понимаешь, что любовь — это очень сложное и редкое психоэмоциональное состояние. Та форма контроля, которой у тебя еще не было. Это первое. Второе, Пётр тебе нравится независимо от того, что он чувствует по отношению к тебе, ну вот просто полезный в хозяйстве образец рода человеческого. Я прав?
— В некоторых моментах. Но из этих вводных нет и не может быть оснований для перемен.
Большую часть времени Филу казалось, что он изучил сестру и свободно говорит на ее языке. Но потом она ляпала что-нибудь такое — и возвращала его с небес на землю.
— В смысле? — растерялся он.
— Он — первый, кого мне хотелось бы оставить. Но я знаю, что оставить или даже повторно использовать его не получится.
— Почему?
— Другой мир, другие ценности, — пожала плечами Ида. — Он не понимает, что делаю я, и уж точно не одобряет это. Он может стать угрозой, подставит под удар всех нас. Риск перевешивает любую пользу, которую я могу от него получить.
— Это да, если бы речь шла о нем как о человеке, я бы тоже сказал, что к нему опасно приближаться и он никогда нас не поймет, — согласился Фил. — Но ты ведь знаешь, что любовь — слишком сложное обстоятельство. Можно ли уничтожить контроль, который она дает, одними лишь старыми принципами? Или разум начнет подбирать причины, меняющие эти принципы, в угоду сердцу? Лично я без понятия, никогда еще не влюблялся. Но ты видишь человеческую природу иначе, так что… Советую об этом подумать.
Эпилог
Шаг вперед
— Шаг вперед делать все-таки придется! — бодро заявил Том. — Я ж не думаю, что тебя прельщает роль моей няньки на веки вечные!
Его веселье сейчас не раздражало лишь потому, что Пётр понимал: у молодого диджея есть все причины радоваться жизни несмотря ни на что. Для него история на «Хангане» стала тем самым пресловутым добром, которое выживает в окружении худа.
Хотя изначально казалось, что дела его плохи… Что все уже закончилось! Он умирал от рака, не хотел жить и думал о самоубийстве, потом еще добавилось пулевое ранение, первая помощь, оказанная в чудовищных условиях. На что он вообще мог надеяться?
Однако Пётр сделал для него все, что мог, и до больницы Ханс дотянул. Ну а там, в условиях операции, медики неожиданно обнаружили, что первоначальный диагноз был поставлен ему неверно. Сложно сказать, почему так случилось. Возможно, это была случайная врачебная ошибка, которую Ханс, поддавшись депрессии, не проверил. А может, на пути успешного и знаменитого музыканта попросту попался подлый человек, который решил напугать его, намеренно обманул, «чтоб жизнь медом не казалась» — многие почему-то уверены, что знаменитости обязательно страдают звездной болезнью и нуждаются в уроке смирения. Только вот в случае Ханса это вполне могло привести к смерти, и хорошо, что все обошлось.
Когда стал известен истинный диагноз, Ханс сам попросил Петра стать его лечащим врачом, и тот предложение принял. Это было нужно им обоим, Хансу — потому что он сейчас особенно остро нуждался в человеке, которому можно доверять, Петру — потому что такая работа, напряженная, в другой стране, давала ему возможность взять паузу и обдумать все, что с ним случилось.
Если бы ему нужно было подвести под этой историей правильную книжную мораль, он бы сказал, что справедливость почти восторжествовала. Пираты получили по заслугам. Осталось еще арестовать гадких наемников — и дело с концом!
Но в его мире не было черного и белого, сохранилась только непонятная серая зона, затянутая туманом… Умом Пётр понимал, что наемники достойны осуждения, а Катя, или кто она там, и вовсе сумасшедшая. Но он не чувствовал того презрения, которое они заслуживали. Он признавал, что без них жертв среди пассажиров было бы намного больше, а пираты ушли бы безнаказанными — уходили же раньше! Пётр почувствовал невольное уважение к тому инвалиду, который изображал Калле Эрнмана. А еще… Мысли о Кате по-прежнему не были правильными.
— Ты ведь скучаешь по ней, не так ли? — хитро прищурился Том.
После очередного осмотра, подтвердившего, что Ханс почти здоров и в личном враче больше не нуждается, они решили посидеть на одной из открытых террас ближайшего к больнице ресторана. Осень в этом году приходила медленно, и, хотя между столиками уже шелестели сухие листья, принесенные ветром из ближайшего парка, а на стульях были стратегически разложены пледы, обедать на