Он снова закрыл глаза и провалился в сон, но теперь это был обычный, целительный сон выздоравливающего человека.
Глава 19
Возвращение домой было похоже на пробуждение от долгого, вязкого кошмара. Изба встретила Ульяну привычным, родным теплом и запахом свежеиспечённого хлеба. Варя, увидев сестру на пороге, бросилась её обнимать, а Тимошка повис на шее, не желая отпускать.
— Ну, будет, будет, — шептала Ульяна, гладя сына по голове и чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. Но теперь это были слёзы облегчения.
Дома всё было в порядке. Варя оказалась не просто помощницей, а настоящей хозяйкой: полы были выскоблены до белизны, в печи томился горшок с кашей, а Тимоша ходил умытый и причёсанный. Петровна тоже забегала, приносила гостинцы и ворчала, что «совсем себя не бережёте».
Но дом без Матвея казался пустым. Тишина давила на уши. Ульяна подходила к его месту за столом, гладила спинку лавки и чувствовала внутри сосущую пустоту.
— Он вернётся, — говорила Варя, видя её тоску. — Петровна говорит Марьяна — знахарка знатная. Вылечит.
Ульяна кивала, но не могла успокоиться. Каждый день, управившись по хозяйству и накормив родных обедом, она собирала узелок: горшочек со свежими щами или кашей, пирог с капустой или творогом и отправлялась к знахарке.
Путь был недолгим, но каждый раз её сердце начинало колотиться как бешеное.
Избушка Марьяны всегда встречала её густым травяным духом. Матвей лежал на той же лавке у печи. Он уже не был похож на мертвеца, как в первый день. К нему вернулся румянец, но он всё ещё был очень слаб. Двигался мало, в основном лежал или сидел, привалившись спиной к стене.
— Ну что, мой герой? — спрашивала Ульяна, входя и ставя узелок на стол. — Опять бездельничаешь?
Матвей поворачивал голову. Его взгляд был ещё мутным от боли и сонливости, но в нём уже загорался знакомый огонёк.
— Да вот... отдыхаю... — хрипел он в ответ.
Ульяна подходила к нему, садилась рядом на край лавки и брала его здоровую руку.
— Как ты сегодня? Болит?
Он морщился:
— Терпимо... Рука чешется под повязкой. Знахарка говорит — заживает.
Ульяна помогала ему поесть. Кормила его с ложки, как маленького, вытирала подбородок полотенцем. Он сначала сопротивлялся для вида:
— Ульяна! Я сам!
— Сам ты... ложку держать не можешь. Ешь давай.
Марьяна только посмеивалась в углу, перебирая свои травы:
— Вот это правильно. Мужик без женской заботы — что печь без дров.
Однажды Ульяна принесла с собой вышивку — она начала расшивать новую рубашку для Матвея.
— Смотри, — сказала она, разворачивая полотно. — Это будет тебе. Когда поправишься.
На белой ткани алыми и синими нитями расцветал сложный узор из цветов и птиц.
Матвей долго смотрел на вышивку, потом перевёл взгляд на жену. В его единственном открытом глазу (второй всё ещё не открывался) блестели слёзы.
— Красиво... — прошептал он. — Ты у меня мастерица...
— Это чтобы ты помнил: тебя дома любят и ждут. И торопился выздоравливать.
Он сжал её пальцы своей здоровой рукой:
— Я помню... Каждую минуту помню. И лес тот... и как Дымку домой сумел отправить из последних сил... Я ведь думал — всё. Не увижу вас больше.
Ульяна прижала его ладонь к своей щеке:
— Глупый... Я бы тебя и с того света достала.
Он слабо улыбнулся:
— Знаю...
С каждым днём Матвей становился сильнее. Он уже мог сам садиться, съедал целую миску каши и даже пытался шутить с Марьяной.
— А зелье твоё... оно точно не приворотное? — спрашивал он её однажды. — А то я как выпью — так сразу о ней думаю...
Марьяна фыркала:
— Дурак ты, кузнец. Это не зелье тебя к ней привязало. Это любовь твоя настоящая.
Ульяна краснела до корней волос, а Матвей только посмеивался и подмигивал ей здоровым глазом.
Домой она возвращалась окрылённая. Варя и Тимоша встречали её у ворот.
— Ну что? Как он сегодня? — спрашивали они хором.
— Лучше! Гораздо лучше! Сказал, что скоро сам домой придёт!
И хотя все понимали, что до этого «скоро» ещё далеко, в их голосах звучала надежда. Дом Фоминых снова наполнился жизнью и ожиданием скорой встречи.
А весна в этом году словно с цепи сорвалась. Она ворвалась в деревню шумными ручьями, оглушительным птичьим гомоном и запахом влажной, пробудившейся земли. Снег сошёл за неделю, оставив после себя жирную, чёрную грязь, которая на глазах покрывалась нежной зелёной порослью. Воздух звенел, был густым и терпким, им хотелось дышать полной грудью.
В один из таких по-настоящему весенних дней Матвей вернулся домой.
Он вышел из-за поворота дороги, опираясь на крепкий деревянный посох, который выстрогал для него Ефим. Шёл он медленно, но сам. Его правая рука всё ещё висела на перевязи, а лицо сохраняло бледность, но это был он. Живой. Здоровый.
Ульяна увидела его во дворе. Сердце подпрыгнуло к горлу и забилось где-то там, мешая дышать. Она выбежала навстречу, не чувствуя под собой ног.
— Матвей! — крикнула она, и голос сорвался.
Тимошка, игравший во дворе с деревянным мечом, обернулся на крик и замер. А потом с восторженным визгом бросился к отцу.
— Папка! Папка вернулся!
Матвей поймал сына здоровой рукой, прижал к себе и тут же поморщился от резкого движения.
— Тихо ты, воин! — засмеялся он. — Папка твой ещё не железный!
Ульяна подошла и остановилась в шаге от них. Она смотрела на мужа, и слёзы текли по щекам сами собой.
— Ну что ты, Уля? — его голос стал мягче. — Чего плачешь? Я же дома.
Она бросилась к нему, обняла, насколько позволяла его поза и перевязь, и уткнулась лицом в его плечо.
— Я боялась... Я так боялась за тебя...
Он поцеловал её в макушку.
— Глупая... Куда ж я от тебя денусь? Вчера только виделись, А сегодня решил, все, хватит, домой хочу...У меня тут... — он свободной рукой погладил её по животу. — ...самое главное сокровище.
Жизнь в избе закипела с новой силой.