— А вы всё ещё думаете, что игра нужна для победы? — Вера посмотрела на него поверх карт, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — Игра нужна для процесса. Победа — это конец. А конец никому не нужен.
— Кроме победителя.
— Кроме победителя. Но победитель всегда один. А игроков много.
Очередной ход — и Даниил с удивлением обнаружил, что у него на руке осталось две карты. У Веры было три. Он был близок к победе впервые за всю игру.
Решающий момент наступил внезапно.
Даниил выложил предпоследнюю карту — десятку пик, — и Вера потянулась к своей колоде, чтобы взять прикуп. Её пальцы коснулись рубашки, и в этот момент обе колоды — его и её — одновременно вспыхнули.
Золотое и серебряное свечение схлестнулись над столом, как две волны, идущие навстречу друг другу. Воздух в комнате стал плотным и горячим. Даниил почувствовал, как его карты пульсируют — не теплом, а жаром, почти обжигающим. Карты Веры отвечали тем же. Два сияния боролись, переплетались, и в их сплетении Даниил на мгновение увидел образы, которых не должно было быть.
Он увидел Венецию — город на воде, мосты, гондолы, площадь Святого Марка. Увидел человека в старинном камзоле, склонившегося над столом. У него в руках была колода — та самая, чёрная с золотом. Напротив него сидела женщина с тёмными волосами, и в её пальцах мерцала серебряная колода.
Игнацио и Изабелла Бальди. Муж и жена. Мастер и мастерица.
Он понял это не умом — карты вложили знание прямо в его сознание, словно кто-то нашёптывал ему на ухо историю, которую он всегда знал, но забыл.
Игнацио создал свою колоду, чтобы побеждать. Изабелла создала свою, чтобы он не забывал о поражениях. Две стороны одной медали. Два полюса одной силы. Они любили друг друга, но их колоды ненавидели. Потому что одна была создана для триумфа, а другая — для равновесия. И равновесие всегда ненавидит триумф. А триумф презирает равновесие.
Видение схлынуло так же внезапно, как появилось.
Даниил обнаружил, что стоит, упершись руками в стол. Вера тоже поднялась — её глаза были широко раскрыты, в них отражалось серебряное сияние, идущее от её карт.
— Вы видели? — спросила она шёпотом.
— Да. Игнацио и Изабелла. Они создали…
— Нет, — резко оборвала его Вера. — Не сейчас. Позже. Сначала закончим.
Она бросила карту на стол — и это была та самая карта, которая была нужна, чтобы побить десятку Даниила. Он остался с одной картой. Вера — с двумя.
И тут он понял.
Его колода больше не работала.
Золотое свечение погасло. Карты в его руке были просто картами — куском бумаги с красивым узором. Ни тепла, ни пульсации, ни ощущения силы. Пустота.
Вера посмотрела на него — и впервые за всё время её лицо выражало не холодную насмешку, а что-то похожее на сочувствие.
— Это случается, — сказала она тихо, — когда две колоды встречаются. Они не могут работать одновременно. Одна должна уступить.
— И моя уступила?
— Ваша сильнее в атаке. Моя — в защите. В долгой игре защита побеждает. Вам не повезло, что мы играли не на время.
Даниил смотрел на последнюю карту у себя в руке. Дама червей. Та самая, которую Вера держала вчера и которая, как ему показалось, была на неё похожа. Теперь лицо на портрете казалось просто нарисованным — мёртвым, застывшим. Карта молчала.
— Ваш ход, — сказал он.
Вера покачала головой.
— Не нужно. Вы уже проиграли. У вас одна карта, у меня — две. Следующим ходом я выхожу, и вы берёте прикуп. В прикупе — две случайные карты. Но случайных карт больше нет. Ваша колода спит. Моя — нет. Что бы вы ни взяли, это будет не то, что вам нужно.
Даниил знал: она права. Он чувствовал это — ту самую беспомощность, которую испытывали его соперники, когда он доставал колоду. Карты больше не слушались его. Они лежали на столе грудой красивой бумаги, и он был просто человеком, который не умеет проигрывать. Потому что проигрывать ему ещё не приходилось.
Он опустился на стул. Положил даму червей на стол — рубашкой вверх.
— Я признаю поражение.
Вера кивнула. Медленно собрала свои карты, убрала их в клатч. Затем взяла колоду Даниила — ту самую, чёрную с золотом, — и накрыла ладонью. На мгновение ему показалось, что она хочет забрать её, и сердце сжалось от страха. Но Вера лишь провела пальцем по рубашке и вернула колоду на место.
— Не бойтесь, — сказала она. — Я не отниму их. Они ваши. Они проснутся через несколько часов. Когда моё серебро перестанет глушить их золото.
— Откуда вы знаете?
— Потому что это уже случалось. Двести пятьдесят лет назад. В Венеции.
Она села напротив — не как соперница, а как человек, который собирается рассказать историю.
— Колоды было две, — начала она. — Игнацио Бальди, венецианский мастер, создал золотую — ту, что сейчас у вас. Он хотел, чтобы удача всегда была на его стороне. Он вплёл в карты золотые нити с алтарных покровов, а в краску добавил каплю своей крови. Колода должна была слушаться только его. Но он не учёл одного.
— Изабеллу.
— Да. Его жену. Она была не просто женой мастера — она сама была мастером. Лучшей в Венеции. И когда она поняла, что муж создал колоду, которая сделает его непобедимым, она создала свою — серебряную. Не потому, что хотела ему помешать. А потому, что знала: абсолютная победа разрушает человека. Удача без поражений — это яд. Игнацио не понимал этого. А она понимала.
— И что случилось потом?
— Они сыграли. Как мы с вами. И серебро победило золото. Не потому, что было сильнее. А потому, что золото слишком хотело победить — и перегорело.
Вера замолчала. В комнате снова стало тихо.
— Что стало с ними? — спросил Даниил.
— Игнацио пропал. Его колода исчезла вместе с ним — до сегодняшнего дня. Изабелла осталась в Венеции и прожила долгую жизнь. Серебряная колода передавалась в её семье по наследству. До тех пор, пока не попала ко мне.
— Вы — её потомок?
— Прапрапраправнучка. По женской линии.
Вот оно, подумал Даниил. Вот почему Морозов так спокойно отнёсся к появлению волшебных карт. Он уже видел такие.