Карл Шмитт
Гамлет или Гекуба. Вторжение времени в игру
Warum fließen diesem Schauspieler
die Tränen aus den Augen?
Um Hekuba!
Was ist ihm Hekuba?
Und was ist er ihr?
Was würde er tun, wenn er verloren
hätte, was ich verlor?
Wenn sein Vater ermordet und eine Krone
ihm entrissen wäre?
Hamlet II.2, Text von 1603[1]
Why, these players here
draw water from eyes
For Hecuba. Why, what is Hecuba to him,
Or he to Hecuba?
What would he do an if he had my loss —
His father murdered,
and a crown bereft him.
Hamlet 2.2, Text of the First Quarto [1603][2]
Что ж тут актеры
льют воду из глаз;
Из-за Гекубы,
ну, а что ему Гекуба,
иль что он Гекубе?
Что б он свершил,
имей мою утрату?
С отцом убитым,
и венца лишившись…
Гамлет, 2013[3]
Простой актер
способен горько плакать
Из-за Гекубы. Что ему Гекуба
иль он Гекубе?
Что б он свершил, вкусив моих потерь —
Отец убит,
слезоточит корона.
Гамлет, I кварто, 2019[4]
Carl Schmitt
Hamlet oder Hekuba
Der Einbruch der Zeit in das Spiel
©1956, Klett-Cotta – J. G. Cotta’sche Buchhandlung Nachfolger GmbH, gegr. 1659, Stuttgart
©ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026
Предварительное замечание
Дальнейшее обсуждение касается табу королевы и фигуры мстителя. Вопрос заключается в том, где трагическое событие хранит свое собственное происхождение; вопрос об источнике трагизма – источнике, который я, полагаю, смогу отыскать только в исторической действительности.
Таким образом, я попытался постичь Гамлета в его конкретной ситуации. Любителю Шекспира, как и профессиональному знатоку, будет полезно для первичной ориентировки, если я сразу назову ему три книги, которым я премного обязан ценной информацией и существенными прозрениями: Лилиан Уинстенли, «Гамлет и шотландское наследство»[5], в немецком издании имеющая заглавие «Гамлет, сын Марии Стюарт»[6]; Джон Довер Уилсон, «Что происходит в „Гамлете‟»[7]; Вальтер Беньямин, «Происхождение немецкой барочной драмы»[8].
Кто достаточно долго размышлял о шекспировском Гамлете с его многочисленными толкованиями, знает о бездонности этой темы. Он видит, что множество следов уводит в эту бездну, но лишь немногие ведут обратно. Кто, кроме того, приходит к выводу – как я, – что шекспировский Гамлет имеет какое-то отношение к историческому королю Якову I, сыну Марии Стюарт, тот сталкивается с многочисленными табу и становится подвержен дополнительным неверным толкованиям. Теперь я мог бы помочь себе простым способом – достаточно лишь процитировать высказывание одного очень известного английского автора, сказавшего:
«Шекспир настолько велик, что, вероятно, мы никогда не сможем воздать ему по справедливости. Но раз уж мы не можем справедливо оценить его, нам, по меньшей мере, стоит время от времени менять методы, которыми мы допускаем в отношении него несправедливость»[9].
Это высказывание Т. С. Элиота предоставляет нам прекрасный карт-бланш, однако я хотел бы использовать его только в самом экстренном случае. Но прежде я прошу читателя о еще нескольких мгновениях его внимания, предполагая, что тема Гамлета близка его сердцу. И, вероятно, я таки вправе предполагать это, потому что в противном случае он не открыл бы эту книгу и не прочел бы это предварительное замечание.
Январь, 1956. К. Ш.
Введение
Драма «Гамлет, принц Датский» подвергалась бесконечному множеству толкований. В конечном счете облаченный в черное меланхоличный принц стал прообразом проблемы человека. Символическая мощь этой фигуры породила подлинный миф, проявивший себя в нескончаемых превращениях. Немецкие поэты XVIII века, «Бури и натиска» – Лессинг, Гердер, Гёте – начали с создания собственного гамлетовского мифа. Гамлет в интерпретации Гёте превратился в Вертера, гибнущего под бременем непосильного обязательства. В XIX веке из Гамлета сделали пассивную противоположность активному Фаусту и одновременно воплощенное единство гения и безумия. В первой трети XX века Зигмунд Фрейд, основатель психоаналитической школы, выдвинул предположение: каждый невротик – это или Эдип, или Гамлет, в зависимости от того, привязан ли он своими невротическими комплексами к отцу или к матери[10].
Из-за такого избытка психологических толкований возник лабиринт, из которого нет выхода. Психология, как сказал один из величайших психологов, Достоевский, – это палка о двух концах, которую можно вертеть как угодно[11]. В качестве понятной реакции, направленной против психологизма, после Первой мировой войны – особенно в англосаксонских странах – возникло строго историческое направление. Оно указало на неоспоримые противоречия и недостатки шекспировских театральных постановок, его зависимость от литературных предшественников, его привязанность к обществу своего времени. Традиционное представление о строгом единстве его персонажей и художественной завершенности его произведений было разрушено. Отныне Шекспир был прежде всего драматургом елизаветинской эпохи, сочинявшим пьесы для лондонской публики. Об этом нам еще нужно будет сказать отдельно.
Но и эта историческая объективация не смогла положить конец всё новым и новым толкованиям Гамлета. С разных, часто противоположных сторон, Гамлет и сегодня всё еще представляется исполненным жизни мифом. Я приведу два примера в качестве свидетельства его неиссякаемой способности к превращениям. Известный немецкий поэт Герхарт Гауптман в 1935 году представил публике спектакль под названием «Гамлет в Виттенберге». Это не очень сильная пьеса. Она застревает в психологической плоскости и содержит вызывающие неловкость бестактности, в которых субъективист первой половины XX века ищет способ приписать Гамлету свои собственные эротические комплексы. Но, несмотря на подчас непристойный романтизм, в этой скорбной пьесе можно уловить историческую взаимосвязь. Несмотря на название «Гамлет в Виттенберге», она оказалась не в силах одолеть столь могучую тему, которая предполагается таким названием. Тем не менее она остается странным свидетельством того, что миф о Гамлете всё еще не утратил своей силы.
Другой пример явился с противоположной стороны света – не с севера, но с юга. Всемирно известный философ Сальвадор де Мадарьяга в книге 1948 года «О Гамлете»[12] рассмотрел шекспировского Гамлета в неожиданно новом свете. Он изображает его безжалостным и беспринципным человеком эпохи Ренессанса,