В книге Мюррея о Японии я нашел следующее описание сцен, происходящих у этого источника:
«На рассвете раздается трубный звук, которым созывается такое количество больных, какое может вместить в себе бассейн. В руках у каждого имеется черпак в виде ложки, и, по команде заведующего купальней, каждый купающийся зачерпывает воду ложкой сто раз подряд и обливает себя ею для избежания прилива крови. Сторожа зорко наблюдают за всеми, потому что бывают случаи обмороков. В продолжение следующего за этим купанья, продолжающегося 3½ – 4 минуты, заведующий и купающиеся поют хоровую песню, чтобы сохранить бодрость духа. По истечении одной минуты заведующий громко объявляет: “Еще две минуты”, – и купающиеся, которым минута, проведенная в горячей воде, показалась вечностью, повторяют хором: “Еще две минуты”; потом объявляется “еще одна минута”, “еще полминуты”, – и всякий раз купающиеся все веселее отвечают тем же. Наконец, заведующий объявляет: “Готово”, и вся толпа красных, кипяченых тел появляется на поверхности воды, и купальщики с такою быстротой выскакивают оттуда, что всякий, видевший, как они медленно и робко лезли в воду, очень удивится этому. Вскоре после этого раздается другой трубный сигнал, и следующая группа больных подвергается той же процедуре».
Обыкновенный курс лечения в Кузатсу требует, чтобы было принято сто двадцать ванн в течение четырех недель, и можно себе легко представить, что эти купанья доставляют гораздо меньше удовольствия, чем ванны в Икао.
В Европе не должны приходить в ужас от того, что здесь открыто купаются в смешанных для обоих полов купальнях. То же самое было и в европейских купальных курортах много десятков лет назад. Когда я наблюдал непринужденное поведение в открытых смешанных купальнях японских городов и лечебных мест, то мне не раз вспоминалась одна большая картина, писанная масляными красками, находящаяся в знаменитом историческом музее в Базеле, на которой изображена купальня в швейцарском Бадене: мужчины, женщины и девушки барахтаются в воде в общем бассейне, такие же голые, как современные японцы, и довольно подозрительно заигрывают друг с другом. А посреди бассейна на большом столе стоят наполненные вином бокалы, и веселое общество пирует во время купанья. Правда, эта картина написана в начале семнадцатого столетия.
Никко. Город храмов
«Nikko wo minai utschi wa, Kekko to yu na!» («Кто не видал Никко, тот не может судить о прекрасном!»)
Этой поговоркой, известной всем жителям царства микадо, японцы как бы объясняют великолепие своего самого знаменитого, больше всего посещаемого паломниками города. Что касается природы, то японцам можно верить на слово, так как нет другого народа даже в Европе, который был бы так чуток к внешним красотам и так понимал бы ту природу, среди которой он живет. Это, по-моему, самая лучшая черта характера японцев, и это одинаково относится к обитателям всей страны.
Можно подумать, что большинство маленьких городов и деревень, так красиво расположенных у подножия лесистых горя, у шумящих рек и источников или среди красивых ландшафтов, построено именно тут не для практических целей, а из-за красоты местоположения, как, например, мы устраиваем наши летние убежища. B японских садах, на плантациях и полях – всюду видно, что японцы посвящают им много труда и заботы, и в этом отношении они напоминают только Голландию.
Японский архипелаг так усеян горами, что только двенадцатая часть империи годна для какой-нибудь культуры, но и эта двенадцатая часть похожа на сад. Даже в лесистых горах главного острова заметна любовь японцев к природе, особенно в горном округе Никко, который находится в ста километрах к северу от Токио и тянется на одинаковом расстоянии от обоих морских берегов.
Среди дремучих лесов, шумящих рек и бушующих водопадов, у пустынных темно-синих озер и высоких вулканов с давних пор стояли посвященные разным богам храмы, куда стремились на богомолье набожные японцы. Это романтическое место очаровывало впечатлительный народ. Большая часть японских народных сказок и преданий начинается следующими словами: «Однажды в горах священного Никко…» Действительно, когда я сам бродил по этим единственным по своей красоте горным местам, то мне казалось, что их населяют сказочные духи и феи. И так как я начитался всяких сказок, то мне казалось, что те немногие путники, которые попадались навстречу, – гномы, а хорошенькие девочки, собирающие в лесу ягоды и хворост, – феи из другого мира, каких встречали во время своего странствования Гензель и Гретель. Этому способствовало своеобразие окружающей природы.
Напрасно старался я припомнить какую-нибудь страну, которая могла бы сравниться с этой. Я перебирал в своей памяти Шварцвальд, Зальцкаммергут с его озерами, но Никко, да и вообще вся Япония – совсем в другом роде, и мне по временам казалось, что я нахожусь на другой планете. Нигде не чувствовал я себя более удаленными от европейской культуры и более одиноким и удовлетворенным, как в этих тенистых, безмолвных лесах с их огромными фантастическими соснами и криптомериями, упирающимися в небо, и странными лиственницами, а между тем я находился на расстоянии всего нескольких минут ходьбы от европейских гостиниц. Над этим клочком земли витают какие-то особые чары, с чем не может не согласиться всякий чуткий и впечатлительный человек, побывавший в Никко.
Эта выдающаяся по своим красотам провинция, нужно полагать, совершенно очаровала великого сёгуна из рода Токугава, тайкуна Иэяси, потому что когда этот великий человек, этот Юлий Цезарь Японского архипелага, умирал (в семнадцатом веке), то приказал похоронить себя именно в Никко.
Его преемники воздвигли ему здесь великолепную гробницу, а императорский дом, которому Иэяси оказал такие огромные услуги, почтил память умершего государственного человека, героя и объединителя империи, тем, что причислил его к лику богов и дал ему название высочества первого разряда, света Востока, благородного воплощения Будды.
Это было в 1617 г., и с тех пор Никко сделалось самой знаменитой и самой священной целью паломничества для японцев. А храмы, построенные в честь Иэяси, к которым приезжают император, князья и весь народ уже много поколений подряд, представляют собою лучшие произведения японского искусства, достигшего во времена Иэяси своего расцвета. Таким образом, этот японский Цезарь возбуждал удивление, и после своей смерти он дал возможность старинным японским мастерам и художникам проявить себя в полном блеске, и благодаря ему мы еще и теперь можем любоваться всем тем, что было создано в блестящую эпоху японской культуры.
Эти храмы служат памятниками не только Иэяси, но и тем художникам, которые их строили.
Внутренние двери в храме Иемитсу в Никко
С большим сожалением