Как нет в китайских городах водопроводов и канализации, так нет и уличного освещения. До девяти, десяти часов вечера жизнь в главных улицах еще кипит, и маленькие масляные фонарики, висящие в открытых настежь лавках и мастерских, бросают достаточно света и на улицу. Но затем все двери и ворота запираются, входные отверстия лавок закрываются деревянными ставнями, фонари тушатся, и всюду воцаряются мрак и тишина. Лишь там и сям на перекрестках улиц, или у мостов мигают жалкие огоньки фонариков, повешенных в складчину обитателями улицы или каким-нибудь щедрым богачом. Запоздалые прохожие, пробирающиеся домой, всегда запасаются ручными фонарями, чтобы не споткнуться на скверной мостовой или не свалиться в отверстие клоак. К полуночи улицы словно вымирают; слышны лишь шаги сторожей, постукиванье их бамбуковых или железных посохов о мостовую, да каждые две минуты удары в гонг, доказывающие, что сторожа не дремлют. Ничто так не злило меня по ночам, как эти глухие, торжественные удары, каждый раз нарушавшие мой сон. А то еще пройдет по улице какой-нибудь одинокий путник, разбудит нечаянно одну собаку, и скоро к ее лаю присоединяется лай сотни, тысячи псов; подымается чисто адский концерт на целые полчаса, – какой уж тут сон!
От воров и грабителей ночные сторожа, конечно, нисколько не охраняют жителей, так как сами же предупреждают первых о своем приближении шумом шагов, стуками и ударами в гонг. Часто, впрочем, за шумящим, стучащим сторожем крадутся в расстоянии сотни шагов другие, которым иногда и удается поймать воров или грабителей на месте преступления.
Часа в два-три пополуночи начинают перекликаться петухи, занимается заря, и скоро весь город просыпается. Слышится стук и грохот отпираемых дверей и ставень, низкие трубы начинают дымить, обитатели домов варят рис для утреннего завтрака и готовятся начать обычный трудовой день. Как ни велика общая нужда в китайских городах, даже нищие в состоянии иметь ежедневно определенные трапезы из риса, зелени и рыбы, исключая, конечно, периодов голодовок. Дары счастья распределены в Китае далеко не так неровно, как у нас, и если в Срединном царстве не встретишь такой бьющей в глаза роскоши и великолепия, как у нас, то не встретишь зато и такой вопиющей, голой нужды и нищеты.
Пагода
Через Саньдун
Обозревая земной шар, видишь, что цветущие торговые порты создаются лишь там, где к гаваням примыкают судоходные реки, служащие подъездными путями к плодородным и густо заселенным частям материка, или где условия местности допускают сооружение ведущих внутрь страны рельсовых путей, служащих лучшею заменою водных.
Таковы ли условия в Саньдуне? Кто знает Саньдун не по чужим рассказам, кто видел его собственными глазами? Большинство сведений об этой провинции Китая, циркулирующих на Западе, основываются на слухах. Со времен знаменитого венецианца Марко Поло, побывавшего в далеком Китае еще в тринадцатом веке и повергшего Старый Свет в изумление своими сказочными повествованиями о гигантском китайском царстве, в различных областях Саньдуна побывало лишь несколько английских путешественников, главным образом, миссионеров, да тридцать лет тому назад один немецкий путешественник, отправившийся по их следам исключительно с научными целями. Сведения, сообщенные ими на основании виденного ими самими и слышанного от китайцев, на которых, впрочем, не очень-то можно полагаться, и составляли до настоящего времени основу всех наших знаний о данной провинции. О том же, что можно предпринять там по части оживления торговли, какие виды имеются на возникновение у берегов Саньдуна крупного торгового порта, никто не мог сказать ничего верного, опираясь на личные наблюдения. В этом отношении, равно как и в географическом и этнографическом отношениях, большая часть Саньдуна и до сих пор для нас terra incognita.
Между тем немногие области громадного азиатского материка интереснее, обещают доставить путешественнику-наблюдателю более богатый материал, нежели именно Саньдун: в земных недрах его дремлют огромные минеральные богатства, население, живущее между мощной Хуанхэ (Желтой рекой) и Императорским каналом, отличается крайне своеобразным житьем-бытьем, а у южной подошвы живописных гор среднего Саньдуна лежит «святая земля» Китая – города, где родились великий основатель государственной религии Китая Конфуций, его апостол Мэн-цзы и другие апостолы и где до сих пор заботливо оберегаются потомством могилы этих мудрецов. В Саньдуне же находится большой город Яньчжоу-фу, где их учение изучалось, истолковывалось и откуда распространялось по всей стране. Неподалеку от этого города возвышается сказочная священная гора Китая Тайшань с бесчисленными храмами, жертвенниками и императорскими памятниками, а у подножия этой горы расположилась китайская Мекка – город Тайань, привлекающий бесчисленных паломников.
Все это более чем манило меня предпринять из немецкой гавани Циндао поездку вдоль и поперек Шань-уна. Из прежних путешествий по великому Срединному царству я знал, что отправиться в такой путь – значит проститься со всякими удобствами и порвать всякие сношения с внешним миром. В Китае путешественник вполне предоставлен самому себе, должен надеяться на одного себя, и так как торговые сношения Циндао еще дело будущего, я уже в Шанхае запасся всеми необходимыми дорожными вещами, включая и кухонные принадлежности и постель.
Храм «Святой матери» в Цзяочжоу
В холодный, дождливый мартовский день я, в сопровождение моих китайских слуг и фотографа, покинул Циндао на жалкой джонке, чтобы направиться через обширную бухту Цзяочжоу в город того же имени. Другого средства сообщение с Цзяочжоу не представлялось, если я не желал огибать бухты сухим путем и на спине лошади достигнуть цели своих стремлений, приобретшей недавно столь громкую известность в Европе. Город Цзяочжоу был уже, впрочем, знаменит и в давние времена, когда бухта, примыкающая к его северной части, не была еще так занесена илом и мелководна, как теперь. Десятки раз маленькая, управляемая пятью тупоголовыми китайцами джонка наша садилась на мель; наконец, течение принесло ее в какой-то канал, шириною едва ли в четыре шага, где она прочно и засела в виду жалкой китайской деревушки Да баодао. Там, согласно моей просьбе, посланной накануне мандарину Цзяочжоу, поджидали нас три запряженные клячами двухколесные арбы для багажа и моих людей и верховая лошадь для меня. Таким-то караваном я и путешествовал в течение целых двух месяцев.
Некогда цветущий торговый город Цзяочжоу удален теперь от бухты на несколько часов пути, и никак уж не может назваться приморским городом. Вообще, говоря о немецких владениях в Китае, нечего и упоминать Цзяочжоу; немецким портом Саньдуна является вовсе не этот город, а Циндао, удаленный от Цзяочжоу на полтора дня пути. Последний же, хоть и был в 1897 г. на короткое время занят матросами немецких