Желтый храм в Пекине
Гораздо интереснее внешней рамки самая жизнь внутри ее. Об официальной жизни Императорского города, впрочем, мало что можно узнать; на улицах его видишь только мандаринов, окруженных толпою слуг и восседающих верхом на мулах или в паланкинах, несомых, согласно сану их владельцев, двумя, четырьмя или шестью носильщиками, да еще маньчжурских солдат, почтовых скороходов и мелких чиновников. Улицы маньчжурского города также малолюдны и мало оживлены, так как китайцы, собственно составляющие торговый и деятельный элемент государства, не смеют селиться в маньчжурском городе; всякие театры, увеселительные дома, чайные, курильни опиума тоже изгнаны отсюда.
Зато тем пуще кипит жизнь и движение в китайском городе. На середине улиц настоящая давка; кто стремится в одну сторону, кто в другую, кто переходит из лавки в лавку, покупает, продает, кричит, шумит, жестикулирует… Такого оживления нет и на Толедо – улице в Неаполе. Двухколесные запряженные лошаками тележки тянутся в обе стороны нескончаемыми вереницами; движение то и дело задерживается; на рыбных, мясных, овощных, посудных рынках толпы; тут же где-нибудь часто совершается ужасная публичная казнь; под четырехугольными зонтиками сидят занятые своим делом бродячие ремесленники, цирюльники, харчевники; между ними, особенно же на мосту Нищих, располагаются на корточках бесчисленные нищие, часто отвратительного вида, слепые, параличные, прокаженные, покрытые зияющими ранами и громко выкрикивающие свою просьбу о подаянии: «Кумша, кумша»! Рамку же этой необычайно оживленной, богатой красками и диковинной картины составляют многочисленные лавки с редкостями, кондитерские, харчевни, мелочные и бакалейные лавчонки и пр. Над низенькими домиками выдаются стройные колонны, с которых свешиваются всевозможные длинные деревянные вывески с крупными золотыми надписями. Вокруг верхних этажей под самыми крышами бегут обнесенные резными перилами галерейки, а фронтоны домов, особенно кондитерских, сплошь покрыты золоченой резьбой, увы, чаще всего черной от пыли.
Вокзал на конечной станции дороги Таку-Пени
Там и сям на свободных площадках устраиваются падкими до всяких развлечений длиннокосыми бои петухов, голубей, перепелов и даже сверчков. Бьющиеся об заклад зрители с напряженным вниманием следят за борьбой и этих крохотных бойцов. Жизнь, шум, движение повсюду; прибавьте к этому пыль, грязь, давку, вонь и ужасную жару, или такой же холод зимою, и вот вам полная картина китайского Пекина. Насколько тихим, сонным смотрит маньчжурский город, настолько же шумным, оживленным – китайский. Труд, торговля, богатства – в руках китайцев, и все-таки господами Пекина и всей страны остаются маньчжуры.
Достопримечательностей больше найдется вне стен Пекина, нежели внутри их. В нескольких часах пути к северу от города возвышаются отроги монгольских гор, и на их склонах, часто поросших лесом, ютятся многочисленные монастыри, пагоды, усыпальницы, кумирни; там же находятся летние дворцы императора, окруженные рощами. Туда переезжают на жаркое время года представители иностранных государств и миссионеры. Еще дальше к северу находится известное кладбище династии Мин, и границу этого оживленного, богато застроенного и заселенного уголка образуют громадные пекинские стены с мощными башнями и воротами. Они одни оправдывают и даже превосходят ожидание путешественника, все остальное в Пекине далеко уступает им, и я с легким сердцем покинул эту прославленную не по заслугам, хотя все-таки в высшей степени интересную столицу Китайского царства.
Гуансюй, император китайский
Гуансюй, Сын Неба, ваньсуй (т. е. 10 000‐летний господин) попал на трон, как рассказывают повсюду в Пекине, благодаря преступлению.
Эта интересная история мало кому известна. Предшественник его, молодой император Тунчжи умер в январе 1875 г. от оспы, даром что его врачи сожгли больше чем на тысячу таэлей заклинательных бумажек, чтобы призвать на него милость неба и выгнать поселившегося в нем злого духа. Тунчжи оставил молодую прекрасную вдову, которая подавала надежды подарить государству наследника. Если бы последний родился, мать его стала бы регентшей, а двум прежним регентшам, вдовам умершего в 1861 г. императора Сянфыня, пришлось бы подать в отставку. Им этого, конечно, не хотелось, и они, как рассказывают, прибегли к порошку, который живо убрал с их дороги опасную соперницу. Тогда две старые императрицы созвали совет из принцев императорского дома и заставили провозгласить императором Цзайтяня, трехлетнего сына принца Чуна. Дело было ночью, но императрицы, заботясь о том, чтобы этот китайский государственный переворот совершился, так сказать, на законном основании, приказали разбудить ребенка и принести в залу совета, где ревевший мальчуган и был торжественно наречен принцами императором под именем Гуансюя, т. е. «высокого преемства». В официальном пекинском органе было затем объявлено, что умерший император сам назначил себе этого преемника.
Разумеется, едва вышедший из пеленок малютка не мог стать у кормила огромного государственного корабля, и обе старые императрицы остались во главе управления. В 1881 г. императрица Восточных покоев Тун Тай хао умерла, а императрица Западных покоев Си Тай хао продолжала править царством до начала марта 1889 г., когда император был объявлен совершеннолетним. С этих пор императрица приняла титул экс-регентши, но в действительности осталась главой государства и по-прежнему опекает императора.
Бедному маленькому Сыну Неба недолго пришлось наслаждаться золотым детством. Уже несколько месяцев спустя после его объявления императором, к нему был приставлен шифу или гофмейстер, а в пекинском официозе были опубликованы имена наставников и учителей, приглашенных к императору. Астрономическое ведомство, обязанность которого указывать счастливые дни для всех императорских начинаний, назначило для начала обучение императора 14 мая 1876 г. В этот день крошечный император и явился в сопровождении своего отца в первый раз в свою классную комнату. Ученые мужи, назначенные для обучения императора всей положенной для него премудрости, встретили своего ученика, стоя на коленях, бормоча молитвы и стукаясь лбом об пол, а Гуансюй подал им записку, в которой просил их обучить его китайской мудрости. Ученье началось и продолжалось без перерывов до самой помолвки императора, т. е. пока ему не минуло пятнадцати лет. О шалостях, забавах