Ознакомительный фрагмент
Гоблин, Каин Градов
Медведев книга 7. Заговор
Глава 1
Семья
В высоком обществе брачные союзы не заключали по желанию. И уж тем более не по любви. Там вообще не особенно интересовались чувствами, если те не приносили выгоды. Люди соединяли фамилии, как складывают гербы на бумаге, и капиталы, как складывают цифры в отчётах. Всё было ровно, спокойно и предсказуемо. Без лишних эмоций, которые могли бы испортить тщательно выверенную картину.
Иногда, конечно, находился какой-нибудь дремучий романтик. Тот, кто вдруг решал, что ему дозволено больше, чем принято. Он объявлял о намерении взять в супруги девицу не своего круга — без громкой фамилии, без нужного воспитания, без тех самых условностей, на которых держалось всё это благополучие.
Говорил он при этом обычно вдохновенно. С жаром. С убеждённостью, достойной лучшего применения.
Но чаще всего подобная авантюра так и оставалась пустым намерением. Потому что вокруг такого смельчака довольно быстро находились люди, готовые напомнить ему, где он находится и кем является. Ему объясняли, мягко или не очень, что подобные поступки — не просто ошибка, а угроза устоям. Что впускать в высшее общество человека, не соответствующего его высоте, — это не романтика, а глупость. Немыслимая и потому недопустимая. И, как правило, на этом всё заканчивалось.
Романтик либо одумывался, либо его «одумывали». Причём так, что второго пояснения уже не требовалось.
А общество продолжало жить по своим правилам: ровно, размеренно и без лишних потрясений, которые могли бы напомнить, что за фасадом благородства скрываются самые обычные человеческие страхи.
Мои родители не были исключением из правил. Их союз выглядел безупречно с любой точки зрения, которую принято считать важной. Отец — влиятелен, обеспечен, с именем, которое открывает двери быстрее, чем любой ключ. Мама — из старой династии, с кровью, в которой переплелись ветви, ведущие к самому императорскому дому. Такой брак не обсуждают, его одобряют заранее. Его не ставят под сомнение, а гордятся.
Церемонию провели в одном из самых почитаемых храмов столицы. Всё было так, как и должно было быть. Достойно. Правильно. Почти торжественно холодно.
Но за этой безупречной ширмой скрывалось то, о чём обычно не говорят вслух. Настоящая любовь. Мама любила отца.
Это было не просто заметно, а очевидно для любого, кто хотя бы раз видел их вместе. Её чувства не нуждались в словах, они проявлялись в каждом жесте, в каждом взгляде, в той самой тихой заботе, которая не требует благодарности.
Стоило отцу оказаться рядом, как она чуть поворачивалась к нему, словно незаметно для самой себя, и смотрела на него с пронзительной нежностью. В этом взгляде не было ни сомнения, ни ожидания — только спокойная, уверенная привязанность.
Отец никогда не отвечал ей тем же. Он был слишком рациональным. Слишком собранным. Человеком, для которого чувства, по всей видимости, всегда шли после расчёта.
Мама, казалось, этого не замечала. Или не хотела замечать.
Она могла, словно невзначай, смахнуть несуществующую пылинку с его плеча. Поправить выбившуюся прядь волос у виска, делая это с той аккуратностью, с какой касаются чего-то дорогого. За завтраком она рассказывала ему новости ещё до того, как он открывал свежую газету, и делала это с лёгкой улыбкой, будто делилась чем-то важным именно для него.
Она умела радоваться даже самым простым вещам. И делала это искренне, без оглядки на то, как это выглядит со стороны.
Отец не демонстрировал к ней ни презрения, ни раздражения. Он принимал её заботу спокойно, без лишних слов. Иногда даже казалось, что в его взгляде мелькает нечто похожее на мягкость, но настолько быстро, что нельзя было быть уверенным, не показалось ли. Возможно, он просто не хотел её разочаровывать. А возможно ему действительно было приятно её общество.
Мне хотелось верить, что причина была именно в этом.
Мама также любила меня и сестру. Не той спокойной, отстранённой любовью, которую принято считать достаточной в нашем кругу, а живой, тёплой, почти упрямой. Она не перекладывала заботу на нянек, хотя могла бы. И, пожалуй, именно потому мы росли счастливыми.
Она играла с нами. Не делала вид, что играет, а действительно включалась, смеялась, придумывала какие-то свои нелепые сюжеты, в которых мы неизменно оказывались то путешественниками, то спасителями, то героями, которым обязательно всё удастся. И в этих играх не было ни капли снисходительности, а только искреннее участие.
По вечерам она читала нам сказки. Садилась рядом, поправляла складки на покрывале, перелистывала страницы медленно, будто сама наслаждалась каждой историей. Она читала разными голосами, иногда сбиваясь, иногда смеясь над собой, если перепутывала реплики, и от этого сказки становились ещё живее.
Я помню, как каждый вечер она заходила в мою спальню. Тихо, почти неслышно. Поправляла одеяло, будто я мог замёрзнуть, даже если в комнате было тепло. Проверяла, закрыта ли створка окна, и только потом, убедившись, что всё в порядке, наклонялась и касалась губами моего виска.
— Спи спокойно, — шептала она.
И в этом голосе было столько уверенности, что мир действительно казался безопасным. Она буквально светилась заботой и любовью.
Любовь матери не была чем-то показным. Скорее наоборот — в её внимании не было ни тени усилия, будто всё это происходило само собой.
Утром она будила нас сама. Не позволяя никому вмешиваться в этот маленький ритуал. Она садилась на край кровати, проводила рукой по моим волосам, иногда чуть щекотала за ухо, если я упрямо притворялся спящим.
— Княжич, просыпаться не изволим? — с лёгкой насмешкой спрашивала она.
Я открывал глаза, щурился от света, а она уже спокойно и мягко улыбалась, будто весь день впереди был чем-то хорошим и предсказуемым.
Марину она будила иначе. Сестра просыпалась легче, и мама просто открывала шторы, впуская в комнату утренний свет.
— Маришка, утро уже пришло, — говорила она тихо.
И сестра поднималась, потягиваясь, ещё сонная, но уже улыбаясь.
Учила читать нас тоже мама, не доверяя это дело никому.
Она усаживала нас рядом, раскладывала книги, терпеливо объясняла буквы, складывала их в слова, а слова в предложения. Не торопила, не раздражалась, даже когда я упрямо путал одни и те же буквы.
— Не спеши, — говорила она. — Слова любят, когда к ним относятся внимательно.
И я почему-то верил ей.
Учителя, которые приходили в дом, тоже проходили через неё. Мама настаивала на том, чтобы лично знакомиться с каждым. Она слушала, как они говорят, задавала