Утренняя мама откашлялась и сообщила, что вскрылось кое-что возмутительное и даже оскорбительное.
– Оказывается, Винсент не пьет лекарство. День за днем он стоял с невозмутимым видом и только делал вид, что глотает таблетку. Я нашла их все в одной из пустых комнат, куда он их намеренно прятал.
Я думал, Дневная и Ночная мамы ахнут, скажут, что я подвергаю себя большой опасности, и как же я не понимаю, что могу умереть без лекарства? Неужели я не боюсь?
Но Ночная мама ничего не сказала, и мне показалось, что на ее ненакрашенных губах мелькнула тень улыбки – вроде той, которая появлялась на лице Моны Лизы, когда мы собирали пазл. А Дневная мама просто отмахнулась:
– Какая разница?
– Какая разница? – переспросила Утренняя мама. – Доктор Роуч выдал нам протокол, которому надо неукоснительно следовать. Эти таблетки спасают жизни!
Дневная мама снова махнула рукой.
– Они там будут выстраиваться в очередь. Семьи.
– Насколько я знаю, желающих пока нет, – возразила Утренняя мама. – Никто не клюнул.
– Нас, скорее всего, и не спросят. – Дневная мама не поднимала глаз. Она утратила свою обычную веселость с тех пор, как мы сфотографировались для каталога.
– Но у нас может быть еще несколько месяцев в запасе, – сказала Утренняя мама. – Или даже год. А может, желающих вообще не найдется.
Дневная мама всхлипнула, а Ночная заметила, что это бесполезно, что мы должны смириться с грядущими изменениями и принять их, даже если доктор Роуч хочет придерживаться протокола и корчить из себя Бога до последней минуты, а так-то, наверное, хорошо иметь высокопоставленных друзей – друзей, которые с радостью принимают огромные пожертвования. Очевидно же, парировала Утренняя мама, что высокопоставленных друзей у доктора Роуча больше нет, потому что они бросили его на произвол судьбы, а еще очевидно, что Ночная мама давно сбежала с этого тонущего корабля, – но неужели “Капитан Скотт” ничего для нее не значит? Все те годы, что они посвятили этому делу, не говоря уже о самих детях?
– Ты не имеешь права. – Она ткнула пальцем в Ночную маму. – Я прекрасно знаю, что происходит, не думай, что я не в курсе.
– Понятия не имею, о чем ты, – отрезала Ночная мама.
– Хватит, – начала Дневная мама, но Утренняя ее перебила:
– Ты не записываешь сны. Кошмары. Ты не можешь менять правила под себя. Это не тебе решать.
– У нас нет доказательств, что кошмары были, – сказала Дневная мама.
– Кошмары были, и не раз, – настаивала Утренняя мама. – Ужасные кошмары. Я уверена в этом.
Мы с братьями беспокойно заерзали, мы чувствовали, что нам не полагается быть здесь и слышать то, что мы слышали.
И наши матери, должно быть, тоже это поняли, потому что Дневная мама обронила: “Сейчас не время”, и все три посмотрели на нас и больше ничего не сказали.
* * *
В тот день я не мог сосредоточиться на уроках, хотя мы проходили “Как Рим завоевал мир и потерял его”. В перерыве я съел только дольку яблока и кусочек сыра, а маленькую голубую пиалу с изюмом пододвинул к братьям. В голове у меня крутились слова Дневной мамы: какая разница? И Ночной мамы, моей Ночной мамы, призывающей нас принять грядущие изменения, когда эти изменения разлучат нас. Мы должны приветствовать их, сказала она. Я бы никогда не признался в этом вслух, не желая никого обижать, но она была моей любимой матерью – а теперь она счастлива уйти из приюта и отправить нас к незнакомым людям? Значит, мы для нее действительно просто работа?
В тот вечер, после отбоя, Лоуренс спросил:
– Как вы думаете, сколько еще ждать?
Никто из нас не знал.
– А если мы никому не нужны? Утренняя мама сказала, никто не клюнул.
Я вспомнил свой разговор с Ночной мамой об утонувших рыбаках, объеденных рыбами. Они всплывали на поверхность, покачиваясь в темноте, и их свитеры домашней вязки стягивали обглоданные ребра и напоминали имена своих хозяев тем, кто остался на суше.
Не успел я опомниться, как Утренняя мама коснулась моего плеча и спросила, что мне снилось. В голове у меня было пусто.
– Значит, у Винсента сегодня ничего, – сказала она, ставя прочерк напротив моего имени в “Книге снов”.
Обычно она расспрашивала бы меня дольше, пытаясь добыть хоть что-нибудь, что не до конца выпало из памяти, но сегодня ей как будто не терпелось с этим покончить. Она осторожно раздвинула синие бархатные шторы – местами они уже истлели – и подала нам стаканы с водой и лекарства, сначала Лоуренсу, потом Уильяму, как всегда, а потом мне.
– Я хотела бы, чтобы все было иначе, правда хотела бы, мой дорогой, – проговорила она, вытряхивая таблетку из пузырька, – но нам нужно наверстать упущенное, правда же? – Она вложила таблетку в мои сонные губы. – Это за рогатку, – сказала она, подождала, пока я проглочу, и проверила у меня за щеками и под языком. – Это за твою замусоленную похабную картинку. – Вторая таблетка. – Это за то, что считаешь себя слишком умным. – Третья. – Это за большую ложь. – Четвертая. – А это… – она задумалась, держа пятую таблетку у меня перед носом, как лакомство для Синтии, – это на удачу.
К середине завтрака мне стало не по себе. Яичница как будто задрожала на тарелке, превращаясь в горстку канареечно-желтых таблеток, которые то и дело соскальзывали с вилки. Я пил воду стакан за стаканом, пока во мне не поднялась волна, доходящая до грудины, и длинный сосновый стол не превратился в опилки под моими цепляющимися за него руками. Думают, что им слышно море, – сказал я. – Его пение. Рев. А это кровь. А потом столовая начала изгибаться и искажаться, как отражения по краям зеркального шара, и я сполз со стула на холодный линолеум.
Я мало что запомнил из последующих нескольких дней – только бессмысленные обрывки. Однажды я пришел в себя в игровой, где стены, окна и даже кушетка были сделаны из колючих кубиков, – я чувствовал, как яркие пластиковые шипы впиваются мне в спину. Надо мной, проплывая по шипастому потолку, улыбалась своей сокровенной улыбкой Мона Лиза, и сквозь дыру на месте ее глаза сияло небо. Потом она превратилась в мокрое пятно на потолке нашей спальни. Потом – в ничто. Наверное, газ был включен на полную мощность, потому что я просто плавился от жары, но, заставив себя сосредоточить внимание на камине – который, как я знал, был не мраморным, а обманкой, выкрашенной под мрамор, – я увидел, что он не горит. Семья с портрета над лестницей появлялась