– Говори, – шепнул Лоуренс.
И я сказал ей, что мы знаем об испытаниях.
– И что вы об этом думаете? – Она повернулась к нам со своего переднего сиденья.
Все нам врали, ответили мы. Включая ее.
Она рада, что мы знаем, сказала она, – ее это тяготило. Именно поэтому она и добивается закрытия приютов и прекращения испытаний, хотя доктор Роуч сопротивляется до последнего. Когда нас отправят в семьи, мы больше не будем принимать лекарства. Она настояла на этом.
– Почему мы должны вам верить? – спросил Уильям. – Наши матери, наши собственные матери врали нам годами. Давали нам таблетки, инъекции и микстуры, чтобы вылечить нас, хотя мы и не болели.
– Я знаю. Все это ужасно.
Это не было ответом.
– Мальчики, которые умерли, – сказал Лоуренс, – их убили лекарства, да?
– Боюсь, я не знакома с документами конкретных участников… – начала она, но Уильям перебил ее.
– Прекратите! – закричал он, подаваясь вперед так, что оказался в дюйме от ее лица. – Перестаньте притворяться!
Его пальцы сжались в кулаки.
– Все в порядке, министр? – вмешался водитель.
– Да, спасибо.
Я оттащил Уильяма назад:
– Она пытается нам помочь.
– Эти мальчики… – произнес он тихо. – Это из-за лекарств?
Министр отвернулась к окну, пока мы пересекали реку.
– Я думаю, да. Они герои, все до единого. Но вы ничего об этом не знаете – я вам не говорила. Договорились?
Мы с Лоуренсом кивнули, не в силах вымолвить ни слова.
– Они не были героями, – буркнул Уильям, обмякая на сиденье. – Они были подопытными крысами.
Она вздохнула.
– Я понимаю, это трудно принять, но новое правительство намерено исправить ошибки прошлого. Вот почему мы должны найти для всех вас новые дома.
– И сколько времени это займет? – спросил я.
– Надеюсь, немного. Репортаж должен сработать.
– А мы… мы сможем остаться вместе?
– Весьма вероятно, – сказала она, скользя взглядом по пейзажу за окном. – Да, конечно.
Мы пересекли вторую реку, или ту же самую реку, и вскоре вернулись на автостанцию. В автобусе я заснул, и мне приснился отец в крохотной душной комнате – такой крохотной, что он даже не мог выпрямиться. Он пытался говорить со мной, но стеклянная перегородка заглушала все звуки, и чем больше он говорил, тем сильнее запотевало стекло, и скоро слова превратились в шум океана и я потерял его из виду. Потом я снова был в лесу, бежал за девочкой со спутанными черными волосами, в ушах звенели человеческие голоса птиц, а я кричал девочке: Подожди! Остановись! Ты упадешь! Когда автобус подскочил на ухабе, я резко проснулся и приготовился пересказывать свой сон – но, конечно, рядом не было никого, чтобы его записать. Все вокруг спали – мои братья, остальные пассажиры, – и мы продолжали путь в темноте, а мощный двигатель тихо урчал у нас под ногами.
Когда мы вернулись, Ночная мама уже ждала. Она разложила наши пижамы и выдавила на зубные щетки пасту, как будто мы были малышами. Мы сонно проверили кровати – нет ли брошюр из Маргейта, стянули через голову джемперы и сбросили рубашки. Я попытался сосредоточиться на лице Ночной мамы, когда она откидывала одеяла. Она и не она. Она, но старше. Но разве мы все не стали старше?
Когда она укрыла меня и поцеловала в лоб, я прошептал ей на ухо:
– Я хочу знать, что будет дальше в “Улиссе”.
Она улыбнулась и покачала головой.
– Ну и ну, – сказала она, выключая лампу у моей кровати, – я смотрю, ты уже в стране грез.
Министр по вопросам одиночества
Без четверти восемь утра за ней приехал водитель, чтобы отвезти ее на встречу с избирателями. Обычно она не вступала в разговоры с Эвансом – старалась не тратить свободные часы впустую, используя время в пути с пользой. Однако в то утро спросила о самочувствии его жены – Шери, она была почти уверена, что ту зовут Шери, – беременной вторым ребенком. Ой, сказал Эванс, она размером с дирижабль и неделю как перехаживает. Ей очень тяжело, а я что ни сделаю, все не так. Бедняжка, посочувствовала министр, но ведь наверняка уже скоро? Еще неделя, и будут стимулировать роды, сказал Эванс, только Шэрон (вот как ее зовут) говорит, что для нее каждый день как месяц, и это невыносимо, она уже хочет, чтобы это из нее вытащили, и да, она понимает, как это звучит. Министр взглянула на часы и ответила, что Шэрон имеет полное право так думать. Они ждут девочку или мальчика? А имя выбрали? Но, конечно, это не так уж важно, главное – чтобы ребенок был здоров и все было так, как должно быть. Министр продолжала болтать, и к тому времени, когда стрелки показали восемь, разговор перешел на бедного лорда Маунтбеттена, погибшего от взрыва бомбы ИРА в Слайго. Какой позор, сказал Эванс, человек ведь уже на пенсии и просто тихо-мирно доставал ловушки с омарами. Министр согласилась, что это действительно позор и отбрасывает страну на много-много лет назад. Еще раз взглянула на часы – надо продолжать говорить. Надо говорить. Похороны будут великолепными. Лошади. Регалии. Возможность сделать серьезное заявление. Она не позволяла себе думать о палаче, который уже должен был прийти за Пауэллом. О том, как отпирают камеру смертника, как его ведут к месту казни. О том, как быстро палач закончит свою работу (самое быстрое повешение в истории “Стрэнджуэйс” заняло всего семь секунд с момента открытия камеры до затягивания петли). И еще она не позволяла себе думать о Нэнси Лидделл, теперь пропавшей навсегда, потому что Пауэлл, конечно, не сдержал слово после встречи с мальчиками, и, конечно, надо было настоять, чтобы он сначала сообщил о местонахождении тела, а уж потом везти детей к нему. Как она могла быть такой доверчивой? Доверчивой и к тому же трусливой. Даже сейчас она сочиняет сказки, вместо того чтобы рассказать мальчикам, кто они такие, вместо того чтобы предоставить им базовые права человека. Vérité Sans Peur, подумала она. В памяти всплыл рисунок Винсента, изображающий фабрику матрасов. Дети лежат рядами, закрыв глаза, и крепко спят. Вроде бы спят.
Один за другим избиратели обращались к ней с жалобами. На оживленной улице в пригороде нужен железнодорожный переезд, только за последние полгода там едва не погибли десятки людей, и министр должна осознавать, что под угрозой жизни детей – это лишь вопрос времени. Пора что-то делать с наплывом этнических меньшинств, они заняли все рабочие места, хотя даже язык не знают, не говоря уже о том, что готовят себе еду