Отец, уже успевший снова включить звук и вернуться в свое кресло, только вздохнул:
– Какие же вы у меня! И чем я заслужил это счастье?
По телевизору женщина средних лет в шифоновой блузке с большим бантом говорила: “Я считаю, что каждый британский ребенок заслуживает равных возможностей”, и “вы никогда не пожалеете о добром поступке”, и “у вас есть шанс изменить жизнь ребенка”. Потом другая женщина, помоложе, с длинными и прямыми каштановыми волосами, сказала: “Давайте теперь пригласим наших особых гостей”, и трое мальчиков примерно возраста Нэнси встали рядом с первой женщиной перед зарослями папоротников. Тройняшки, поняла Нэнси, – одинаковые близнецы, которых невозможно отличить друг от друга. Женщина помоложе спросила, не хотят ли они поприветствовать Британию, и они посмотрели прямо сквозь экран, прямо в дом Нэнси, и сказали:
– Здравствуй, Британия.
Мать Нэнси перестала напевать старую колыбельную, и Нэнси почувствовала, как она напряглась и ахнула. Мать смотрела на трех мальчиков, а они смотрели на нее. Она поморгала, свела брови, обдумывая какой-то вопрос, вертевшийся в голове. Потом сказала: “Кеннет” – тихо, предостерегающим тоном, будто боялась разбудить дикого зверя, притаившегося в углу комнаты, и отец поднял взгляд от своего проволочного дерева.
– Ты тоже это видишь?
Отец перевел взгляд на мальчиков, и на его лице отразился ужас, глаза расширились, плоскогубцы с грохотом упали на поднос, обрезки проволоки подпрыгнули.
– Что такое? – спросила Нэнси.
Тройняшки один за другим покачали головой, потому что женщина помоложе перепутала их имена, а потом средний принялся рассуждать о вульгарной мебели.
– Боже, боже, боже… – шептала мать, прикрыв рот рукой, словно пытаясь преградить путь воздуху, выходившему из нее.
– Мама?
Отец привстал в своем кресле, явно не понимая, куда себя деть. Потом снова взял плоскогубцы и сжал их в кулаке так сильно, что костяшки пальцев побелели, а вены набухли и потемнели. Но он не убавил звук и не загородил экран, потому что, как ни крути, страшным этот репортаж не был. Так почему же родители ведут себя странно, будто смотрят что-то ужасное?
– Этого не может быть, – пробормотал отец. – Как это может быть?
– Вот так.
– Целых трое? Поверить невозможно.
“И только представьте, – говорила мальчикам женщина помладше, – возможно, ваши будущие семьи сегодня вечером смотрят телевизор”.
– Какие еще будущие семьи? – выдохнула мать.
– В этом и суть. Их хотят выпустить. Об этом говорили в новостях.
Мальчики играли в чехарду на лужайке у стен старинного белого особняка, а потом их показали внутри: они пылесосили коридор и мыли посуду.
– Они выглядят… – проговорила мать, когда мальчики убирали чистые тарелки и чашки. – Они выглядят…
– Обычными, – закончил отец.
Винсент
Мне не терпелось рассказать Джейн о нашем отце – нашем настоящем отце, живом и невредимом, который жил в замке и у которого был собственный дворецкий, помогавший ему следить за временем.
– А когда юные леди снова приедут в гости? – спросил я Дневную маму.
– Когда министерство распорядится.
Она вытащила из кармана фартука клочок бумаги и вгляделась в него: старый купон “Найди мяч”, она так его и не отправила, и ее крестики были разбросаны по бумажному небу, как мертвые птицы. Она должна была показать нам, как сделать полку для пряностей на День рукоделия, но видно было, что ей этого не хочется. Она просто указала на дощечки и отперла шкаф для инструментов, а когда мы спросили, какой величины должна быть полка, и сколько в ней должно быть ярусов, и сколько баночек должно помещаться на каждом, она сказала, что пора проявить инициативу, потому что в реальном мире, когда нас распределят по семьям, никто не будет шаг за шагом диктовать нам, что делать. Мы переглянулись. Подставка. Для пряностей. Разве наш отец не смастерил Тауэрский мост, когда ему было всего девять, причем настолько красивый, что его можно было бы выставить в музее? И разве мы сами не сделали несколько достойных вещиц из дерева? Декоративная коза наблюдала за нами с подоконника библиотеки, ее стеклянные глаза сверкали на солнце, а проволочки, которые удерживали их на месте, были глубоко загнаны в ее голову.
Мы пошли на кухню, чтобы пересчитать баночки с пряностями в кладовой и измерить их высоту и объем. Кардамон, паприка, имбирь, мускатный орех, горчица, корица, которой Утренняя мама иногда разрешала нам посыпать овсянку для вкуса… А соль? Это пряность? Мы поковыряли мелкие белые кристаллы в глиняной солонке. Она, конечно, не поместится на узкой полочке, да и вообще в соли нет ничего особенного, а пряности – мы вычитали это в “Книге знаний” – настолько важны, что из-за них начинались войны, зарождались и рушились государства. Мы решили, что соль не пряность, а специя и, следовательно, ей не место на полке для пряностей. А перец? А травы? Травы – это тоже пряности? Все оказалось гораздо запутаннее, чем мы думали.
Вы, наверное, удивляетесь, почему мы вообще устроили День рукоделия. Наверное, соблюдение традиций просто дарило нам чувство защищенности. Мы решили сделать полку для пряностей побольше, чтобы туда поместились дополнительные баночки, если матери захотят их добавить. Они повесят ее на кухне, возможно, на стене у плиты, где до нее легко будет дотянуться. Приятно было представлять, что матери останутся в “Капитане Скотте” даже после нашего отъезда, продолжая печь пирожные с помадкой и кекс Данди, собирать жир с жареного мяса, готовить курицу в День курицы и солонину в День солонины. Протирать листья филодендрона. Смахивать пыль с фарфоровых лошадок. Привычный, безопасный мир. Мы представляли себе именно это, потому что представлять что-то другое было слишком страшно.
Я вырезал несколько тонких плоских кусков дерева для ярусов и боковин, а Лоуренс тем временем отмерял шканты, которые не позволят баночкам упасть на пол и разбиться. Я тщательно наметил места для шурупов, но, несмотря на это, Уильям вкрутил первый из них криво и пробил полку насквозь.
– Ну и что ты наделал? – сказал Лоуренс. – Ты все испортил!
– Когда ты злишься, у тебя голосок становится совсем как у девчонки, – парировал Уильям, вертя отвертку в пальцах.
– А ты выглядишь как девчонка!
– Значит, и ты тоже, идиот.
Дневная мама посмотрела осуждающе, но не сделала им замечание. Она все больше замыкалась в себе, уже не пришивала нам пуговицы и не штопала простыни, не