И хотя Жан-Поль недолюбливал китайцев, он был не прочь заработать на них. Узнав, что иностранные рабочие охотно покупают европейскую одежду, он обшарил шкаф в спальне покойного отца Камилль, а в день зарплаты отправился в лагерь с мешком, набитым вещами.
– Они заплатили именно столько, сколько я попросил, тупые узкоглазые, – хвастался Жан-Поль. – Так хотели это старое тряпье, что даже не торговались.
Спустя несколько дней Камилль увидела высокого китайца, прогуливающегося по главной улице города Нуаеля и поправлявшего лацканы знакомого ей жилета. Но все ее раздражение испарилось, когда Камилль заметила, как бережно мужчина прикасается к парчовой ткани и латунным пуговицам. Его лицо выражало гордость и восторг. Жан-Поль лишь пожал плечами, когда Камилль указала на мужчину в жилете, который муж продал без ее ведома.
– Как дети малые, – с презрением бросил Жан-Поль. – Наряжаются в нашу одежду, но даже не знают, как правильно ее носить. Он напялил жилет поверх этой дурацкой туники.
– Но ведь это ты продал ему жилет, – тихо сказала Камилль и вздрогнула, когда пальцы Жан-Поля сжали ее руку. Но он ослабил хватку и слегка поклонился проходящей мимо пожилой паре: мэру месье Этьену Гурлину и мадам Гурлин.
Камилль покачала головой, вспоминая об этом.
Она закончила сортировать почту, разложив ее по четырем сумкам, а затем оставила их у задней двери, чтобы Эмиль забрал. Поверх Камилль положила сушеную морковку – небольшое угощение для ослика, который тянул почтовую тележку Эмиля.
«Нет, – подумала она, – Жан-Поль без стыда брал деньги у китайцев».
Но он убьет ее, если узнает, что Камилль влюблена в одного из них.
Глава 2
Нуаель-сюр-Мер, 1906 год
В тот год, когда Камилль исполнилось двенадцать, лето наступило рано и прокатилось по долине Соммы, испепеляя поля и леса неумолимым солнцем. Ночи были едва прохладнее дней. Когда Камилль выходила утром на террасу шато, ее босые ноги ощущали приятное тепло каменных плит, не остывших за ночь. А в июле фрукты и овощи в саду, казалось, поспели за одно мгновение. Из садовников в шато был только старик Бастьен, но сил и проворства следить за сорняками и кустарниками ему уже не хватало. Однако нанять кого-то помоложе бабушка позволить себе не могла.
Бастьен собирал и таскал мешками фасоль и перец, огурцы и баклажаны, ягоды и фрукты. Все это он оставлял у дверей кухни. Также ему приходилось рубить дрова для трех старинных дровяных печей, на которых кипели кастрюли, пока кухарка занималась заготовками и консервированием. Бастьен заявил, что сам уже не справляется.
На следующий день Камилль отправилась в огород с корзинкой. Бабушка пригласила на обед гостей, и кухарка готовила террин[9] из свежего гороха.
– Иди скажи Бастьену, что нужно наполнить две миски, – распорядилась кухарка. – Мадам графиня пригласила жену мэра, поэтому стручки гороха и салата латук должны быть идеальными.
– Устроим настоящий званый обед, – кивнула Камилль.
– Да, ma petite[10], – с грустью в голосе сказала кухарка. – Возможно, это наш последний званый обед.
В этот момент Камилль подумала, что речь идет о последнем званом обеде этим летом, ведь оно близилось к завершению.
Однако когда Камилль пришла на огород, то Бастьена там не обнаружила. Над листьями салата с лейкой склонился темноволосый загорелый подросток. Совсем худой, он казался очень хрупким на вид. Светлые глаза юноши того же льдисто-голубого оттенка, что и платок, повязанный на его шее, глядели настороженно и недоверчиво. Он отступил немного назад, будто не знал, что делать. Его заляпанные грязью штаны были закатаны выше колен. Он был босиком, ботинки аккуратно стояли на деревянном ящике рядом с грядкой.
– Здравствуй. Я Камилль Барбье, – вежливо представилась Камилль. – А как тебя зовут?
Но ответить юноша не успел. Услышав ее голос, Бастьен поспешно вышел из-за бобовых стеблей.
– Мадемуазель Камилль, чем могут быть полезен?
Мальчик вновь опустился на колени перед грядками латука, а Камилль последовала за старым садовником, который собирал стручки гороха. Затем они вернулись к латуку, и Бастьен выдернул пучок листьев, срезав корни коротким ножом.
– Батавия, – сказал садовник, положив салат в корзину. – Устойчива к жаркой погоде, остается хрустящей и сладкой. Подождите, пожалуйста, мадемуазель Камилль, возьму еще на всякий случай пучок фризе.
Ненадолго подняв глаза, мальчик взглянул на Камилль. В этот момент она осознала, какой грязной и поношенной была его одежда. И каково ему смотреть на Камилль – ее белое платье в горошек с оборками, синие кожаные туфли, золотой медальон на шее.
Она вышла с огорода с корзиной, полной зелени. Прежде чем повернуть за угол, она услышала, как старый садовник ругает юношу:
– Не подходи к ней и не разговаривай, понял? Это внучка мадам графини, а ты… ты никто.
В ответ послышалось бормотание, Камилль не разобрала слов. Ей стало жаль мальчика. Захотелось обернуться и сказать, что он вовсе не никто. Но нужно было спешить, ведь совсем скоро прибудет гостья. Камилль пришлось отобрать несколько своих рисунков, чтобы бабушка могла показать жене мэра, как хорошо ее внучка справляется с уроками рисования. Об инциденте с мальчиком Камилль позабыла.
Через месяц дочь Бастьена пришла к бабушке Камилль. Ее отец больше не мог заниматься садом и огородом: он перенес инсульт, и вся левая сторона его тела онемела. Бабушка подарила ей серебряную вазу, велела продать ее и заплатить за лекарства для отца. А затем попросила женщину сходить на кухню и взять домой яиц. В надежде узнать больше о состоянии Бастьена Камилль последовала за ней.
– Он вернется, когда ему станет лучше? – спросила она.
– Нет, мадемуазель, ему не станет лучше, – отрезала женщина. – Вашей бабушке придется найти кого-то другого, кто будет заниматься ее садом за гроши.
Кухарка положила дюжину яиц в картонную коробку и спросила:
– А как насчет мальчика, который помогал ему все лето?
– Этот маленький ублюдок Жан-Поль? Он сбежал после того, как отца сразил инсульт. Скатертью дорога.
Иногда, думая о том, как в итоге сложилась ее судьба, Камилль невольно задавалась вопросом: сохранил ли Жан-Поль воспоминания об их первой встрече? Не столкнись они в тот день в шато, счел бы он Камилль заманчивой добычей? Стала бы она частью его планов?
Времена расточительства не вечны.
Еще до рождения Камилль ее дедушка, граф де Бомарше, пережил унижение, продав фамильный дом в Париже. Это случилось почти сразу после того, как он унаследовал титул. Охотничьи угодья и окрестные леса уже пустили с молотка ради уплаты бесконечных долгов семьи. Дедушка и бабушка Камилль переехали в Нуаель-сюр-Мер только потому, что шато было последним оставшимся у них имуществом. Расположенный посреди фермерских земель особняк оказался невообразимо далек от городской изысканности Парижа.
– Я всегда любил это шато, потому что именно тут мне довелось встретить твою маму, – рассказал отец Камилль. – Когда твой дядя Николя вернулся с Мадагаскара, дед Бомарше устроил грандиозный праздник в честь этого события. Николя пригласил всех вернувшихся на родину сослуживцев. Как я узнал потом, твой дедушка хотел, чтобы его дочь присмотрелась к другу Николя, племяннику генерала Бриера де л’Иля.
Но именно ласковая улыбка и скромные манеры молодого капитана Огюста Барбье покорили ее сердце. После свадьбы он снова и снова отправлялся на фронт, участвовал в завоеваниях новых колоний для Франции. Вернувшись из последнего похода и сложив с себя полномочия, Огюст узнал, что его жена скончалась.
Спустя полгода после возвращения Огюста не стало и старого графа Бомарше. Титул не перешел к Николя, потому что тот умер во время службы в Западной Африке. Но не в доблестном бою, а от холеры.
– Из Огюста офицер был так себе, не то, что наш Николя, – говорила бабушка. Как правило, ей