Вот тебе и весь мой совет. Здесь тебе самому думать. Где они тебя будут селить? Переведут ли в Ярославль? Или оставят в Борисоглебе и дадут машину?
Как у вас весна в этом году? Я на днях отбываю в своё имение. А там, в мае – в Финляндию. Вот и все новости.
Как детишки? Здоровы ли? Как Галка-редактор? Поклон ей – она такая умница!!!
Привет двум Костям – Лебедеву и Васильеву. Надо им вдвоём книжечку стихов выпустить: один стихи пишет, другой рисует.
Привет передавай Семидушину, Белоусову, Тихонову, Зорину и всем остальным хорошим людям. Поклон бабушке и маме!
Всего тебе доброго! Пиши!
А. Онегов.
26 марта 1988 года.
Несмотря на то, что мы готовили пьесу бесконечное количество времени, у Онегова не нашлось времени приехать к нам на репетицию – он то уезжал в командировку на Алтай, то ремонтировал крышу своего таежного домика на берегу лесного озера. Наш режиссер хоть и была довольна нами, актерами, остро чувствующими современную жизнь совхоза и живущими мыслями и делами сельчан, но нуждалась в советах писателя. Были переживания по поводу распределения ролей. Но в тех распределениях, что она сделала, чувствовался всё же высокий профессионализм, замечательное видение и безошибочное угадывание.
Мне выпала роль секретаря парткома Тихонова. Я зубрил её по вечерам и повторял по дороге в Дом культуры. Труднее всего мне доставалась словесная схватка секретаря парткома с директором совхоза. Режиссер требовала придать голосу уверенности, холодной стали, а у меня не получалось. Слишком монотонно шел диалог.
Вот на сход приходит директор Казанкин, поднимается на сцену, оглядывает зал, берет в руки коллективное письмо второй бригады…
Казанкин: Так. Вторая бригада, значит. Жалуется. На кого? Хибин, Камнев, Крепышев… Так, так. Тоже недовольные что ль? (Обращается к залу и оглядывает зал, все молчат, навстречу грозе-Казанкину прямо и открыто поднимается несгибаемый Тихонов.)
Тихонов: Да, Геннадий Васильевич, жалуются. Сильно жалуются.
Казанкин: Это на кого же такая жалоба?
Тихонов: На вас, Геннадий Васильевич – коллективная жалоба, открытая, от всего народа.
Казанкин (удивленно глядит на Тихонова и говорит зло): А ты-то тут причём?
Тихонов: Да я тоже вроде как к народу принадлежу.
Казанкин: Ты партии принадлежишь – и у нас с тобой свои разговоры, партийные должны быть. И не здесь – не при них. А их ты (тычет пальцем в зал) против руководства не поднимай. А то жёстко спросят (показывает пальцем наверх). Ясно?
Тихонов: Я, Геннадий Васильевич, сельским сходом не командую. Они меня пригласили, как и вас, – как жителей села. А что касается партии, то вы, Геннадий Васильевич, партию перед народом не позорьте. У партии от народа секретов нет!
На мою самокритику, признание, что я не верю в суровость слов секретаря парткома, потому и не возвышается голос в защиту сельчан, Онегов посоветовал научиться перевоплощаться, как мои коллеги. Затем прислал письмо, полное негодования: «Вот так и живем: правят нами свои “Казанкины”, а подзуживают их бесята. Так всегда было: нужен был наглый, беззастенчивый жид каждому русскому кулаку (иначе и жидов у нас не было) – самому давить единокровных братьев пока как-то неудобно и т. д. Не будет Казанкиных – и не будет жидов. Нам с тобой они не нужны – у нас свой ум есть».
Упомянутый Онеговым случай с перевоплощением касался коллеги Виноградова, которому досталась роль молодой женщины. Не только мне, но и всему коллективу доставляло удовольствие, как он изображал её, вживаясь в образ, провозглашая недоверие директору.
Бывший секретарь: Не думаю, что у Казанкина все само собой образуется. Я тоже была секретарем комсомола, но больше года не вытерпела – ушла. Почему? Поддержки от директора не видела. А что сама сделаешь – по рукам… Вот директор говорит в газете, что работа у комсомольцев «не теплится». А с чего ей теплиться, если молодежь в селе не задерживается?! Вот, например, уехал Митин Александр с женой и ребенком, а ведь он местный житель. Уехал из-за того, что Казанкин не дал ему квартиру, а сколько хороших домов пустует. Для кого он держит, когда люди по углам ютятся. Пришел Митин к директору. Мол, Геннадий Васильевич, обещал ты мне жилплощадь от совхоза. А Казанкин ему в ответ: «Обещанного три года ждут», Митин ему – мол, я уже четыре жду. А Казанкин, не глядя: «Ещё три подождешь». А что? Почему? И уехал парень от родного гнезда. Куда? Кто знает… Коля Петров из совхоза уезжал – мать его только что перед вами стояла. Говорил мне, когда я вместо него комсомол приняла: «Мне руки отбили и тебе отобьют». Я ведь не за себя беспокоюсь, а за людей, за землю…
Про готовящийся спектакль вскоре узнали в райкоме партии. Первым на ковер вызвали Виноградова, исполняющего роль перевоплощенной молодой женщины, которой директор-самодур всё время не давал работать и бил по рукам. Мне казалось, что пьесу запрещать никто не будет, просто нам не разрешат ставить её в Доме культуры. Но я ошибся – запретительных мер не последовало. Тактика удушения оказалась иной. После того, как на разговор по душам после Виноградова одного за другим вызывали моих коллег по спектаклю, начался их повальный отказ от участия в нём.
Отказников можно было понять – они могли потерять основную работу.
Подготовка к спектаклю прекратилась.
Состоялся и у меня непростой разговор с первым секретарем райкома партии Николаем Лбовым. Он был вежлив, задавал много вопросов. Главный из них был такой: «Зачем вам нужен этот спектакль?!» Пришлось отвечать словами и писателя Онегова, и героями его пьесы: «Мы ведь не за себя беспокоимся, а за людей, землю».
Первый секретарь райкома партии пообещал строго поговорить с директором-самодуром… Мне неизвестен был характер той беседы, но письма с критикой Каблука, воззвания о помощи в редакции районной и областной газет неожиданно прекратились.
Что значит юбилей писателя для министров
В канун юбилея писателя Анатолия Онегова я послал ему теплую телеграмму.
Дорогой Анатолий Сергеевич!
От всей души поздравляю вас с днем рождения!
Вы из породы людей, которые все силы и весь талант настойчиво и терпеливо отдавали своему делу, своей стране, своему народу. Вами сделано очень много для того, чтобы люди поняли, в чём истинные ценности жизни, в чём сила