Собираясь вернуться домой, мы по дороге набрали грибов, в основном нам попались маслята, лисички, сыроежки да желтые опята.
– Люблю мороженые маслята, – сказал Онегов. – У меня даже книга вышла с таким названием «Еловые дрова и мороженые маслята».
– Ну, маслята у нас ещё не попали под мороз, – улыбнулся Семидушин.
– А я люблю побитые морозом польские грибы, – сказал я. – У них особый приятный вкус. Они крепкие, хрустят на зубах. Добавишь побольше яичек и лука – это просто объедение, деликатес.
– Ни разу не пробовал, – признался Онегов. – Даже не знаю, какой на вкус этот ваш борисоглебский польский гриб. Кажется, по-другому его называют – моховик каштановый.
– Верно, моховик, только не обычный моховик, не тот, что вы в книге описали. Он отличается темно-коричневой шляпкой, надавишь на нее, и та окрашивается в синий цвет. Давайте, Анатолий Сергеевич, сходим через месяц за грибами. Приезжайте на ноябрьские праздники… Наберем грибов, нажарим, как сегодня, полную сковороду.
– Ловлю на слове. Ведь приеду обязательно, не обмани…
Кто мог знать, что Онегов сдержит слово и приедет специально ко мне в гости, чтобы пойти в поход за польским грибом?! Но это будет через месяц.
А сейчас мы ели грибы, названные последними осенними, в гостеприимном доме егеря Семидушина. Разговор с лесной темы перескочил на рыболовную. Затянулся он надолго, поскольку оба собеседника оказались заядлыми рыбаками. Я с интересом слушал рассказы о хитростях умных щук, о том, на какого живца лучше ловить полосатого окуня и как лучше ловить на крутых перекатах красавцев язя и голавля. Когда беседа закончилась, я понял, что их объединяла не только тяга к рыбалке, но и расположенность друг к другу. А ещё помогала искренность, простодушная напористость, легкость обращения.
Расставание с егерем закончилось обещанием Онегова достать и выслать ему редкий набор нужных лесок для ловли плотвиц и густеры.
У меня не было сомнений, что слово своё писатель сдержит. Чувствовался их неподдельный интерес друг к другу. У Михаила Терентьевича Семидушина писатель Онегов вызывал уважение не только благодаря социальной и психологической зоркости, точному чувствованию глубин народной жизни, мастерскому владению русским словом, но, в первую очередь, человеческими качествами, умением дружить.
Годом раньше, после публикации моего очерка «Смотрю, как растут деревья» в столичной газете «Советская Россия», героем которого являлся егерь Семидушин, писатель Онегов попросил меня познакомить с ним. Восхищение вызывал образ простого деревенского жителя, подвижника, патриота, сумевшего найти своё достойное место в жизни, открыть и развить свои многогранные таланты. Он организовал в сельском клубе местный театр, выпускал яркую сатирическую газету, писал стихи, частушки, рассказы в районную газету. Но больше всего меня сразили и впечатлили картины, написанные Семидушиным маслом как на холсте, так и на березовых плашках. Они висели на стенах дома, превращая его в картинную галерею. Тут и знакомые деревенские пейзажи, и тетеревиные тока, и цветущие вербы, будто посыпанные золотой пылью. Одна из картин «Ермак в Сибири» была написана при загадочных обстоятельствах. Михаил Терентьевич проговорился мне случайно, что прежде, чем писать её, он сшил казацкую одежду, облачил в неё своих односельчан и только потом приступил к работе. Не знаю, признавали ли сельчане сходство с изображенными на холсте героями, но на картину приходили любоваться семьями.
Было у егеря ещё одно тихое, незаметное увлечение – ежедневные записи наблюдений за природой и деревенской жизнью в обширном дневнике. Завел он этот дневник сразу после войны. Когда я познакомился с ним и прочитал несколько страниц, то пришел в восторг. У нас в стране целые институты занимаются изучением проблем климата, почти все заповедники ведут летопись природы, записывая и сохраняя фенологические наблюдения для науки. А тут один человек 50 лет (!) изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год фиксирует все природные явления, разные тайны поведения зверей, птиц, насекомых, рыб. Конечно, можно задыхаться от восхищения проделанной архиважной, скрупулезной работой егеря-летописца, но труд, выполненный им, воистину имеет научную ценность, позволяя разгадать глобальные изменения климата, сохранить тысячи редких видов животных. А мне дорог дневник стал ещё и тем, что он давал автору возможность понять и себя, и окружающий мир, и своё поведение в нём, а также законы природы. Отсюда так дорога была мне дружба с Семидушиным. Потому и Онегов потянулся к нему душой, пожелав вместе побродить по лесу, посидеть с удочкой на берегу речного окуневого омута. Присутствуя при общении двух любителей природы, я вспоминал слова замечательного русского писателя Салтыкова-Щедрина: «Для писателя нет большей награды, как иметь публику, которая настолько ему верит, что даже от времени до времени удостаивает его непосредственным с собою общением».
Для Онегова дневник егеря был интересен ещё и тем, что тот был фронтовиком, живым участником войны с немецкими фашистами. Однако про героическое прошлое было сказано не в дневнике, а в отдельном фронтовом альбоме. Из него писатель узнал о том, что Семидушин 22 июня 1941 года принял первый бой на границе Украины и Польши, где сразу получил ранение. Лечился в госпитале города Артемовска. Там и начался отсчет ведению фронтового альбома. На его страницах разместились и стихи автора, и рисунки боев, и портреты сослуживцев.
Месяц за месяцем в альбоме появлялись всё новые записи о событиях тяжелых военных дней. Онегов расспрашивал о них подробно. И фронтовик рассказывал про отступление 12-й армии, в которой воевал, и где вновь получил тяжелое ранение. Пока лечился в госпитале, его 12-я армия вместе с 6-й армией попала под Уманью в окружение, в плену оказались генералы Понеделин и Музыченко. В альбоме много фотографий, к каждой есть пояснения. Вот фотопортрет А. Лукьянова, лучшего друга детства, сослуживца, потерявшего в бою левую руку. А вот трагическая страница, написанная, видимо, дрожащей рукой. Онегов не мог без слез её читать… При разминировании Масальского района 10 июня 1945 года Михаил Терентьевич нашел в кармане одного убитого солдата комсомольский билет. Оказалось, что это был его брат. На той же странице записано и стихотворение автора о страшной встрече с погибшим братом, после которой он «упал, словно громом разбитый».
Дружба писателя и егеря развивалась и крепла на моих глазах. Я был рад, что познакомил их. Они переписывались, общались по телефону. Онегов не забывал дарить Семидушину свои новые книги и