А. Онегов.
5 декабря 1988 года.
Здравствуй, милый Толя!
Вот, наконец, и появилась у меня возможность сесть за машинку для письменной работы, то есть, для ответа на письма.
Всё начало года отболел – что-то делалось с головой, мучали спазмы. Да ещё на эти головные боли пришлось делать срочную работу – если всё получится, то будет очень хорошо. Пока ни о чём не говорю, чтобы не напугать всяких разных леших.
Посылаю тебе и твою рукопись. Я её держал, чтобы ещё раз почитать. Мнение мое, увы, не изменилось. Хочешь ругайся, хочешь нет – но сейчас тебе надо стать летописцем жизни своей родной земли. Здесь тебе и перо в руки, и всё остальное. А слава сама тебя тут найдет. Вспомни, что Корольков собрал себя из кусочков-записок натуралиста, но делал он их упорно, много лет подряд. Ты бы почитал, что он мне присылал раньше. Я ему возвращал и ждал, зная, что он дойдет до совершенства. У него и нынче есть недостатки (с моей точки зрения), но своё натуралистическое дело он сделал – и природу познал в точности, и писать её научился. А это от труда – художник становится художником только после труда, большого, изводящего. Копить надо себя – тогда и людям ты станешь нужен.
Я тебе ещё раз говорю – твоя сила в твоей земле. Посмотри от нечего делать «Владимирские проселки» Солоухина. Что там, с сегодняшних высот? А ведь это было откровением мира, да и по сей день кладезь хотя бы информации о тогдашней жизни. Займись ремеслами, крестьянскими делами – сейчас всё это на подъеме. И не спеши перекрикивать безумный хор больных мальчиков, шибко поднаторевших в разных криках. Ты знаешь, на что я обратил внимание последнее время у нас, на Северах… Раньше, как рванут по второму стакану, так орут: «Давай Высоцкого – штрафные батальоны…» А теперь и не помнят о них, ибо не пьют безумно.
Вот Есенин писал о московской пьянке, писал сам в вечном хмелю. И вокруг этой хмельной поэзии столько грязи крутилось. Но забылись пьянь, забылся пьяный есенинский надрыв и осталась только его рязанская земля, поднятая им до размеров всей крестьянской России, осталась его любовь к этой земле, осталась его вина, его исповедь (чем он и силен, силен до гениальности!) перед этой землей. А тут, в этой вине-искренности уже нет никакого крика.
Вот что остается, вот что людям нужно – не крик-бой, а учение, исповедь, проповедь, знания.
Это я тебе не для наставления, а так – на память. Успокойся, не мечись, землю родную не бросай, доводи дела до конца, крутись с ребятишками, делай всё в меру своих возможностей и возможностей окружающих тебя людей – и будешь ты почетным гражданином хотя бы земли своей Ярославской. Это я тебе точно говорю.
Спасибо тебе большое за альбом – только деньги зря тратил, я за подарки-расходы людей всегда ругаю.
Как Галка-умница? Как наследники? Женьку таскай на рыбалку, цветам учи. И Дим Дымыча тоже к лесным запахам приучай. Поклон всем твоим домашним и маме, и Василичу, и бабушке, конечно.
Как там Белоусов? Стоит ли? Как трезвое дело в Неверково? Как Костя Лебедев? Жив ли? Перезимует ли – уж больно он худой и ест мало? Вот, Толя, пока и всё.
Год этот и осень прошедшего далась трудно – много пришлось биться и только устным словом. Вот и теперь у меня – март ещё не наступил, а уже приглашений пять есть с моими согласиями – приглашения поговорить о жизни. Говорю, как всегда, открыто, пока не забирают в милицию и в газетах пока не ругают. Но вот «Русский лес» (который уже и не лес, и «Не славяне вошли в лес», а просто лес – ну, это мы ещё всё посмотрим) всё ещё читают и читают. Тяжело болеет Лидия Афанасьевна Антипина – ты её помнишь, только благодаря ей вы все в Москве и собирались. У неё второй инфаркт, и теперь всеми делами в редакции заправляет Костина (по матери), подруга того самого Черкизова, который Бегуна и еже с ним поливал грязью в «Советской культуре».
Они-то меня и катают по чтениям, правда, с осени никаких претензий пока не предъявляли.
Выгнали из издательства Петю Алешкина за разное воровство. Тоже новость. Вот и всё.
Пиши, как дела.
Обнимаю. Твой Онегов. Пиши. А то шлешь какие-то огрызочки.
Март 1988 года.
Здравствуй, милый Толя!
Пишу тебе коротенько, чтобы успеть написать перед отъездом моих членов семьи к тебе.
Прости, что не писал до сих пор – чем-то всё время занят. А чем, если подумать, то и ничем. Сражаюсь опять с патриотами, которые всё митингуют. Был и на митинге в Колонном зале в поддержку прибалтов. Выступал там по просьбе прибалтов (они заказали зал, платили деньги, составляли программу). Так вот и тут наша русская газета («Литературная Россия») свою закавыку поставила: всех участников вечера назвала, кроме меня. Следят за мной, как в лучшие прежние времена А. Беляев следил, чтобы меня не печатали. Ну, Бог им судья. Что ещё интересно тут. На вечер в Колонный зал должны были прийти депутаты от Прибалтики и наши русские депутаты. И вечер устраивали с таким расчетом, чтобы депутаты подошли. И прибалтийские депутаты подошли ко второму отделению, а наша русь что-то не явилась. Уж хотели вместо живого Распутина давать ролик с его записью, но я посоветовал не позориться перед людьми. Вот так мы живем, а потому я и не хожу ни на какие митинги.
…И тут ты никаким Богом не прикрывайся – Мартышкин тебя не в ту сторону воспитывает. Помни, что мы о Георгии Победоносце стали забывать с подачи В. В. Розанова (книжечку его я так и не видел даже) – сопливенькая такая вера (только про любовь) у нас пошла. А копье-то Святым духом сильное в руках у нас быть должно, которое Дионисий под знаменем всеобщего согласия и прощения собирал. Проворовалось первое ополчение, передралось. И спаслись мы только тогда, когда Гермоген объявил войну всякому ворью, и своему, и иностранному. И ополченцы в Нижнем Новгороде клятву давали бить и то, и другое ворье. Ибо нельзя страну строить и землю выручать в воровском состоянии. И что интересно: пошли Минин и Пожарский бить все ворье разом и многие из воров хвосты поджали и, опустив головы (с покаянием, во искупление грехов),