— Читал.
— Так вот. Зейдлиц имел тридцать четыре тысячи солдат, когда двадцать первого марта ударил по нашей армии. За месяц он порядочно потерял, прогрызая нашу оборону. Но за последние дни ему подкинули свежие силы, на самолетах из Франции. Он, конечно, любой ценой будет добиваться своего. У Зейдлица сейчас тридцать шесть батарей разных калибров, кроме того, сто восемьдесят одна противотанковая пушка; добавьте к этому пятьдесят минометных батарей; у него тысяча четыреста пулеметов и около шестидесяти танков. Вот он и жмет. Через нас он не перешагнет — у нас крепкая оборона. Он бьет по стыку между нами и одиннадцатой армией по дороге на Рамушево. Дорогу от нас забрали и передали группе Миссана, из одиннадцатой армии. Вот Зейдлиц и теснит сейчас Миссана. Мы во что бы то ни стало должны помочь Миссану. Правда, мы здорово отвлекаем на себя немцев, но этого мало. Мы обязаны взять Онуф-риево, Великое Село и высотку 45 — 46, а мы не можем. Нас режет его авиация. Мы ничего не можем ей противопоставить— его авиация что хочет, то и делает. Вот и сегодня — авиация сорвала наше наступление.
Нас перебивает казах:
— Товарищ полковник, возьмите трубку.
По вопросам Гасилевского понимаю, что с танками не все еще ясно. Но с меня на сегодня хватит — больше не могу... Полчетвертого — не могу больше.
Мне свело ноги на неудобных коротких нарах. Нет, я проснулся от крика начальника артиллерии. Он дергал за рукав телефониста:
— Ты спишь? Вот завтра увидишь, будешь дежурить на передовой!
— Товарищ полковник, я не сплю.
— А кто сопит?
— У меня насморк.
— Раскис, распустился!.. Завтра будешь дежурить на опушке рощи!
Поростаев, оказывается, тоже уже сидит у телефона. Четыре часа. Значит, я спал ровно полчаса. Пробую причесаться— волосы слиплись от смолы: я прислонился головой к стенке — очень коротки нары, и мешает бревно в ногах, получается, что ноги выше головы.
Поростаев кричит, уже не заботясь о том, чтобы противник его не понимал:
— Уйдите прочь с провода! Дайте мне «Африку». Рубцов, где же «коробки»? Все танки в деревне, десант — в деревне...
Я уже давно понял, что «коробки» — это танки, «картошка»— мины, «огурцы» — снаряды, «карандаши» или «мальчики»— пехота. Вообще чем дальше от начала атаки, тем конспирации все меньше и меньше. Само собой разумеется, что немцы давно уже знают всю эту экзотику, все знают, но по привычке вся эта игра в туманную терминологию продолжается.
В блиндаж стремительно входит майор в черном кожаном шлеме танкиста. Он взволнован и рапортует слишком громко — так отдают команду только под открытым небом. Поростаев даже морщится от его голоса.
— Товарищ генерал-майор, разрешите доложить: начальник танковой группы майор Кленов явился!
— Я вас вызвал — хочу знать, что происходит с танками.
— Танки в деревне: два подорвались, один попал в ловушку, два еще отстреливаются. Пехоты нет. Десант я забросил— по восемь человек на танке. Товарищ генерал, прошу вашей помощи.— Голос майора дрогнул, в глазах ярче заблестели огоньки от светильника — они повлажнели.— Я не могу так бросить своих танкистов. Там замечательные ребята! У меня есть предложение: выдвинуть всю пехоту. Пехота не поддержала. Связи не имеет. Пехота идет по дороге, как по Невскому проспекту. Я привез раненого автоматчика, спросите его — он расскажет, как действовали танки, не поддержала только пехота.
Поростаев — телефонисту:
— Дайте «Африку» — Семерникова. Слушай, Семерни-ков! Все танки в деревне, десант — в деревне. Ваш первый разбежался, и все они гибнут поодиночке. Я даю огонь по Великому Селу — оттуда весь огонь. Сейчас же отправляйтесь навести порядок. А то, что было у Гладильщикова, разбежалось. Комиссару выделить десять курсантов. Всех останавливать, всех проверять. Пехота отошла. Значит, танки тоже отвести за пехоту. Нужно оправиться. Дорогу заминировать. Закрыть дорогу. Принять меры обороны. Это — только после твоего доклада, что танки вышли. Погоди, где же четыре? Что было? Фу! Как же ты можешь воевать, если не знаешь, сколько у тебя было? Значит, твоему докладу опять верить нельзя. Ступай и сам наведи порядок! У меня все!
Майор-танкист, с трудом дождавшись, когда Поростаев окончит, опять попросил:
— Товарищ генерал-майор, я вас прошу...
Но Поростаев оборвал его (он уже взял карандаш и спокойно рисует на бумаге каких-то уродцев):
— Майор, нажмите на свои нервы!
— Товарищ генерал-майор, мои нервы крепкие — все выдержат!
— Раненых много?
— Много!
Гасилевский иронически говорит как бы самому себе:
— Одного раненого ведут двое, третий — несет его винтовку. Все трое охают, и он идет как ни в чем не бывало...
В это время закричал казах:
— Танк выходит из ловушки задним ходом!..
Майор встрепенулся. От радости он обращается к Поро-стаеву без звания:
— Товарищ Поростаев, разрешите идти? Я вытащу этим танком два подорвавшихся.
— Идите, действуйте, а я подготовлю вам огонь. Товарищ Кунак, вызывайте своих артиллеристов.
Начальник артиллерии дергает за рукав опять задремавшего телефониста.
— Слушай, друг, так дело дойдет до трибунала!
Вмешивается Поростаев:
— Товарищ Кунак, прошу вас, сядьте на его место. Пускай боец выйдет на воздух — ему надо освежиться. Минут десять, не больше. А через час придет смена.
Я тоже больше не могу — заползаю на нары, полевую сумку вместе с тетрадками записей — под голову, ушанку тоже — под голову.
Хочу видеть Балабуху, хочу видеть Семерникова, видеть высотку 45 — 46, деревню Онуфриево, хочу видеть людей, которых Поростаев заставлял идти в бой, заставлял взять высотку и Онуфриево.
Ломоносов позвонил Семерникову и Балабухе, предупредил о моем приходе.
О командире 121-й бригады Семерникове записать нечего— он утомил меня тем, что во что бы то ни стало хотел напоить водкой. Не знаю, был ли он так же настойчив, когда пытался взять Онуфриево? Со мной его тоже постигла неудача.
Начальник Политотдела бригады Торгашев увел меня ночевать к себе в землянку, надеясь на долгий разговор. Дело в том, что перед самой войной он прочитал мой роман «Хозяин Трех Гор». Но разговора не получилось.
К Торгашеву должен был прийти военком минометной батареи Мецнер. Этот энергичный белокурый двадцатидевятилетний военком совершенно неожиданно для всех, кто знал его, бросил в бою свою батарею. Его даже не ранило, а просто слегка задело, обожгло кожу пулей. Мецнер самовольно уехал с передовой и девять