Уходя из комнатушки врачей, я взглянул на себя в зеркало, висящее на стене. Лучше, если бы его здесь не было! Меня поразило мое лицо. Нет, это не я! Ватное и до того отечное лицо, что, кажется, уколи булавкой, и все оно вытечет на пол. Вокруг обоих глаз — зловещие «очки» — два багрово-синих кровоподтека с прозеленью от бровей и до середины щек.
4 апреля.
Не могу забыть ночь в Добилэ.
Девушка назвала себя сержантом Бровкиной. С дружелюбием человека, тоже ищущего ночлег в чужом городе, она объяснила мне, что после ранения идет из госпиталя на передовую и теперь разыскивает свою часть. Пожаловалась на коменданта:
— Указал дом для ночлега, а в него даже зайти страшно. Я постарался ее ободрить.
— Идемте вместе. Вдвоем у нас что-нибудь получится.
Переступив порог, я споткнулся о какое-то тряпье, брошенное на ходу мародерами-фашистами. Девушка подхватила меня под локоть, и я устоял на ногах. Зажег спичку. Весь коридор был захламлен после погрома, некуда было поставить ногу. В полутьме девушка больше не отпускала моего локтя, и, продвигаясь вперед среди этого крошева, мы топтали сапогами обрывки старых журналов и книг, изорванные фотокарточки, битое стекло, листы из альбома марок, бутылочки и пакетики из домашней аптечки... Нам пришлось перебираться через нагромождение из опрокинутых стульев, столов, ящиков из комода.
Как только спичка догорала, я зажигал новую, и мы шли дальше. Двери комнат были распахнуты, мы продвигались вперед, и слабый свет спички показывал нам то справа, то слева выпотрошенные комнаты.
Мы шли молча. За четыре года войны оба мы насмотрелись до тошноты на фашистское звериное хамство. В моем коробке оказалась последняя спичка. Я подобрал с пола обрывок газеты, поджег его и поднял над головою как факел. Не дожидаясь, пока газета прогорит, девушка подала мне с пола новый клочок бумаги, потом еще и еще, и так, зажигая от одной бумажки другую, мы и продолжали осмотр дома.
В одной из комнат пламя нашего бумажного факела заставило тускло блеснуть медную решетку камина. Здесь тоже все было разграблено, но я решил, что лучшего нам все равно не удастся найти: крыша над нами есть, огонь будет —■ остальное приложится.
Девушка подобрала в углу комнаты какое-то тряпье, ловко вскочила на подоконник и там, где в окне не хватало стекол, позатыкала дыры. Мне показалось, что в комнате сразу стало теплее.
Хорошо, что девушка была неразговорчивая,— это мне очень понравилось. Я так устал, что не хотел ни хлеба, ни воды, боялся навязчивых расспросов и сам больше не хотел знать ничьих биографий, никаких героических эпизодов. Спать! Только спать, чтобы не слышать наконец металлического звона и скрежета в ушах.
Я сунул за решетку камина пылающую газету, и мы принялись в четыре руки подбрасывать в камин бумагу, которая валялась повсюду. Потом на растопку пошли лакированные рамки семейных фотопортретов, тоже валявшиеся на полу. Они хорошо горели. От них, как от лучин, занялись ножки поломанных кресел и выбитые днища ящиков из комодов. Огонь сначала был вялым, а потом вдруг разом рванулся в трубу и запел нам многоголосую благодарственную песню за то, что мы освободили его из небытия и даровали ему жаркую волю.
Я как стоял, растапливая камин, на коленях, так теперь и протянул навстречу огню свои руки. Тепло дошло до меня. На какую-то долю секунды я закрыл свои глаза, и этого оказалось достаточно... Несвоевременный сон, как капелька яда, введенная под кожу, начал мутить мое сознание. Мгновенно я вздрогнул всем телом и быстро встал на ноги, озираясь по сторонам, точно я совершил тяжелое преступление.
В это время девушка нашла среди хлама куклу с фарфоровой головой. Кукла была такая большая, что девушка взяла ее на руки боязливо, как молодая мать берет ребенка. Покачивая куклу, она следила, как закрываются и открываются ее глаза.
Я сказал тоном добродушной шутки:
— Куда бы дети ни попадали, они прежде всего хватаются за игрушки.
Девушка нахмурилась и положила находку на мраморную доску камина. Я пожалел о своей шутке.
Вдруг девушка сказала с оживлением:
— Товарищ капитан, не будем отчаиваться, смотрите, ведь здесь же есть кровать!
В дальнем углу комнаты, куда она показывала рукой, стояла загроможденная обломками ширмы кровать. Мне любое расстояние казалось мучительным, но я заставил себя пойти в угол, и мы вместе с девушкой перетащили кровать ближе к огню.
— Да ведь это же царское ложе! — воскликнул я, увидев, как при ярком свете камина красное дерево заиграло полированным лаком и темной позолотой. В этой роскоши среди мусора да.еще в нашем с девушкой положении было что-то смешное. Моя молчаливая спутница не удержалась и тоже усмехнулась.
Старинный мастер обильно украсил кровать резными деталями в пышном стиле рококо: морскими раковинами, так называемыми «гребешками Афродиты», гирляндами роз и четырьмя вызолоченными фигурками амуров на угловых столбиках. На кровати сохранился чистый полосатый матрасик и вместо подушки лежал турецкий валик, набитый пухом.
Пока я все это рассматривал, девушка подошла к двери и сорвала еще уцелевшую в этой комнате половину портьеры. Это была тяжелая плюшевая ткань вишневого цвета, подбитая сиреневым репсом. В нашем хозяйстве прибавилось одеяло.
7 апреля.
К нам в палату принесли армейскую газету. Я вижу, что среди раненых появилось какое-то возбуждение. Попала газета и ко мне.
5 апреля Молотов вызвал японского посла и передал ему, что мы денонсируем договор, заключенный 13 апреля 1941 года (за год до истечения пятилетнего срока).
5-го же вышел в отставку и кабинет министров в Японии. Скудная информация не дает возможности понять, что чему предшествовало.
Возбуждение среди раненых продолжается. Двое ходячих подходили ко мне и пробовали задавать мне вопросы. Они не знают, что я ничего не слышу. Я подозвал медсестру и спросил ее, о чем разговаривает госпитальный народ. Она оторвала клочок газеты и написала: «Есть такой разговор, что нашу армию перебросят на Дальний Восток». Я спросил ее:
— А как же Курляндский мешок? Повезем его вместе с собой?
Она засмеялась и приписала:
«Капитан шутит, значит, скоро будет ходить. Кто шутит, того лечить легче».
8 апреля.
Опять вспомнил ночь в Добилэ.
Я помог девушке перенести кровать поближе к теплу, к камину.
Для себя я решил устроить гнездо около самого камина.