Под башмаком что-то хлюпнуло, в нос ударила вонь. Поэт осторожно поднял ногу, чтобы подошва не увязла в навозной лепешке, и тут впервые понял: то, что сейчас переживал он сам, сделали с целым народом.
Башмак отяжелел и чавкал, но не скользил. Маати направился обратно. Примерно на полпути к нему вдруг вернулось зрение. Он стоял, держась покрасневшими грязными руками за черную стену. Настоящий туман оказался тоненьким, едва заметным. Поэт обернулся. Посреди вымощенного камнем двора сидела Вандзит, не сводя с Маати темных глаз. Долго ли она за ним наблюдала?
– Не стоило меня оскорблять, – сказала девушка голосом холодным, точно камень, и таким же непреклонным.
Поэт изобразил позу раскаяния, придав ей оттенок продолжения беседы. Вандзит прищурилась.
– Я люблю Эю-тя, – строго произнесла она. – Я никогда и ни за что не пожелаю ей зла. Предполагать, что я хочу ее гибели, хочу стать единственным на свете поэтом… это безумие. Ваши слова глубоко меня ранили.
– Я этого не говорил. Ни разу не упоминал ничего подобного. Если ты восприняла мои слова так, значит что-то здесь неладно.
Девушка вздрогнула, хотела изобразить какую-то позу, но так и не закончила. В доме кто-то взвизгнул. Музыка оборвалась. Вандзит грязно выругалась, вскочила, однако поэт уже спешил к дверям.
В главном зале стояла мертвая тишина, барабаны и флейта валялись на полу. На табурете сидела, закрыв ладонью рот, бледная женщина – наверное, та, что вскрикнула. Она смотрела в коридор, где находились комнаты постояльцев. Все молчали. В дверях стоял Ясный Взор. Он упирался ладошками в стену и качался туда-сюда, с трудом удерживая равновесие. Увидев хозяйку, андат испустил радостный вопль, взмахнул ручонками и со счастливым лицом плюхнулся на пол.
– Это… – произнес кто-то голосом, сотканным из благоговения и слез, – это ребенок!
И тут, будто слово прорвало плотину, зал потонул в гомоне. Вандзит бросилась к андату и подхватила его на руки, ее окружили. Поднялся невообразимый шум, все кричали, засыпая девушку вопросами. Маати хотел подойти к ней, но передумал. Из толпы вынырнул старик, что играл на барабане, и со слезами на глазах обнял поэта.
Поодаль с мрачным лицом стояла Эя. Поэт высвободился из объятий счастливого музыканта и начал протискиваться к ней. Он слышал, как Вандзит что-то громко и быстро объясняет, но ее слова тонули в шуме голосов.
– Вижу, тихие путешествия не для нас, – язвительно заметила Эя.
– Сходи за остальными, – попросил Маати. – А я займусь повозкой. Ночью уедем.
– Думаешь, сегодня здесь кто-то уснет? Это же малыш. Самый настоящий хайемский ребенок, а Вандзит – его мать. Если бы сами боги решили войти в эту дверь, им пришлось бы подождать. Все думают, что девушке помогла я. Целительница, которая знает, как вылечить бесплодие. Теперь они будут гоняться за мной, будто я стащила их зубы!
– Прости.
– Об этом заговорят на каждом углу. До отца дойдут слухи, и он отправится за нами в погоню.
– С чего ему думать, что в этом замешана ты?
– Гальты ослепли, и он поехал на запад. В Патай. Ко мне.
– Он не знает, что ты с нами.
– Конечно знает. Ведь я с вами, а он далеко не глуп. Просто я не видела в этом опасности, пока мы оставались в тени.
Толпа одобрительно загудела, появился хозяин, державший в каждой руке по две бутылки вина. Вандзит усадили поближе к очагу. Ясный Взор так и сиял, улыбаясь всем вокруг. Щеки Вандзит пылали, но выглядела она польщенной. Гордой. Счастливой.
– Во всем виноват я, – сказал поэт. – Это моя ошибка. Я отвлек ее, а когда она не думает об андате, у того появляется больше свободы.
Эя сурово поглядела на него. Маати помрачнел, расправил плечи. В груди закипала злость, но он не понимал, на кого злится и почему.
– Почему ты считаешь своим долгом всегда ее оправдывать? – спросила Эя.
И Маати почти с физической болью вдруг осознал то, чего старался не замечать все это время. Накатила тошнота, перед глазами все поплыло, однако он заставил себя ответить.
– Потому что ей нельзя было доверять. Она слишком молода, слишком зла на мир и почти безумна. А зверь у нее на коленях? Это существо дали ей мы.
Эя вздрогнула, однако испуг в ее глазах тут же сменился усталым смирением. Она поцеловала Маати в щеку. Они стояли вместе – островок тишины среди бури. То, что сказал поэт, для Эи было не ново, и она тоже не хотела в это верить.
Большая и Маленькая Ке потихоньку запрягли лошадей. На постоялый двор сбежались люди со всей округи. Пока они расхваливали ребенка, мать и целительницу, Ирит и Маати собрали вещи. Эя позаботилась, чтобы вино текло рекой и чтобы под конец пира в напитках оказались кое-какие травы.
До рассвета оставалось четыре ладони, когда беглецы покинули постоялый двор. Эя и Маати правили повозкой, Большая Ке ехала впереди, ведя запасных лошадей. Остальные спали, устроившись между мешками и ящиками. Луна зашла, вокруг стало темно, лишь факел Большой Ке освещал дорогу. Туман рассеялся, но холод пробирал до костей. Маати сидел, плотно закутавшись в плащ. Глаза слипались.
– Если будем ехать и по ночам, доберемся до реки за семь дней, – заметил поэт. – Правда, Большой Ке это не понравится. Скажет, что лошади устанут.
– И мне не понравится, потому что устанешь ты, – отозвалась Эя. – Я не из-за прихоти настаивала, чтобы мы отдыхали почаще.
– Со мной все хорошо. До Утани продержусь и потом – еще не один год. Вот увидишь. – Он вздохнул. От изнеможения казалось, что плоть воском стекает с костей. – Вот увидишь.
– Отдохни. Я тут и одна справлюсь.
– Ты уснешь.
– А ты будешь мне вместо подушки, дядя. Ничего со мной не случится. Давай.
Маати оглянулся. В повозке ему оставили место. Он знал, что Ирит положила туда два толстых шерстяных одеяла, хоть и не видел их в потемках. Поэт мечтал только об одном: лечь, и пусть весь этот несчастный мир хотя бы на время исчезнет. Но спать было рано.
– Эя-кя, – шепнул Маати, – Я хочу тебе сказать кое-что. Насчет Израненного.
Она повернулась к нему черной тенью во тьме. Поэт наклонился и заговорил тихо, но так, чтобы она все-таки расслышала его за стуком копыт по камням.
– Ты хорошо знаешь грамматику? Помнишь ее?
– Конечно.
– А ты сумела бы пленить андата, читая по памяти? Обычно работу записывают, как сделала Вандзит-тя. Это проще, но совсем не обязательно. Ты сможешь?
– Не знаю. Смогу, наверное. Я никогда об этом не думала. Но зачем?
– Надо отложить пленение, – сказал Маати, – пока ты не выучишь