Лишь много позже, когда беззаботное солнце скатилось в кроны деревьев на западном берегу, а вода потемнела, веселье оборвалось. Они проплывали мимо кирпичной башни. Плющ почти скрыл ее шрамы – копоть на стенах там, где огонь пожрал деревянные ставни. Оте стало не по себе, ему почудилось, что башня смотрит на него пустыми черными окнами. Река повернула, и вдали показался огромный каменный мост. Полуразрушенные перила напоминали оскаленный щербатый рот. Несмотря на осенние холода, всюду порхали и пели птицы с оперением ярким, как пламя. Воздух звенел от их голосов, и знакомые трели приветствовали Оту, словно рыдания призрака.
То были руины. Мертвый город птиц.
Отряд приплыл в Удун.
28
Маати брел по заросшим улицам, рядом шла Идаан. Она взяла с собой охотничий лук – скорее для защиты от диких собак, чем от Вандзит, но Маати был уверен, что рука этой женщины в любом случае не дрогнет. Слева, из канала, несло гнилью и протухшей водой. Справа тянулись целые и разрушенные стены, дома с просевшими или рухнувшими крышами. Через каждые двадцать шагов попадалось новое свидетельство того, как война может уничтожить лучшие творения людей. Над развалинами, словно гора, темнели за влажной дымкой руины дворца. Точно видения, проступали сквозь легкий туман башни и террасы из глазурованных кирпичей.
Эю он тоже потерял.
Маати видел, как она прильнула к Оте, снова стала его дочерью, а не изгнанницей. Она больше не верила в мечту, и Маати ее понимал. Эя была так рада, что гальтская девушка понесла, будто не этого они боялись, не этому стремились помешать.
Маати хотел вернуть прошлое. Хотел сложить осколки мира, сделать его таким, каким помнил с детства, когда еще не растратил силы впустую. Эя тоже хотела этого. Об этом думали все они. Но с каждой необратимой переменой прошлое ускользало. С каждым новым увечьем, которое наносил поэт миру, с каждым потерянным другом, с каждой из бесчисленных неудач надежда гасла. Теперь, когда Эя перешла на сторону отца, терять стало нечего. Отчаяние, подумал он, сродни покою.
– Налево или направо? – спросила Идаан.
Маати поморгал. Он и не заметил, как они подошли к развилке. Дозорный из него получился хуже некуда.
– Налево, – сказал поэт, пожав плечами.
– Думаешь, мост нас выдержит?
– Тогда направо. – Маати свернул, пока она не успела возразить.
С войны миновало пятнадцать лет. Казалось, он служил библиотекарем в Мати совсем недавно. Однако с тех пор успело вырасти вот это дерево с белой корой, и его корни раскололи мостовую, подняв камни. Всего лишь пятнадцать лет назад каналы были чистыми, стены – не заросшими мхом. Кажется, и вздоха не прошло, а лес и река уже съели труп города. Или, может, библиотека и посланники дая-кво, долгие беседы с Семаем и Размягченным Камнем были в какой-то другой жизни?
Издалека послышались яростные удары – что-то колотило по дереву или камню. Маати огляделся. Они с Идаан стояли на площади, вымощенной широкими, плоскими камнями, между которыми вытянулись длинные стебли желто-серой травы. В середине был низенький фонтан, вместо воды его чашу наполняла черная жижа. Женщина сняла с плеча лук и натянула тетиву.
– Что это? – спросил поэт.
Черные глаза Идаан перебегали с одной развалины на другую. Маати следил за ее взглядом. Что было в этих домах? Может, чьи-то жилища, а может, лавки. Впереди, левее, опять послышался удар. Идаан бесшумно, как кошка, двинулась на звук. Маати шел следом. Поэт вспомнил, что за поясом у него нож, и вытащил его.
В садике с кованой оградой, оплетенной плющом, оказался раненый олень. В боку животного зияла рана, шерсть вокруг почернела от засохшей крови и мух. Благородные ветвистые рога с одной стороны обломились, вместо них торчал лишь уродливый зазубренный пенек. Женщина подошла поближе. Олень отпрянул, ударил копытами в забор и повесил голову. Обессилевший, обреченный.
Слепой.
– Бедняга, – сказала Идаан.
Олень вскинул голову и фыркнул. Маати сжал рукоять ножа и приготовился, хоть и не знал, к чему. Женщина почти с отвращением подняла лук. Первая стрела глубоко вошла в шею оленя. Он заревел, рванулся, налетел на ограду и запутался в плюще. Вторая стрела попала в бок, и ноги оленя подогнулись. После третьей он захрипел и застыл.
– Что ж, теперь понятно, как твоя девочка-поэт решила добывать пищу, – едко заметила Идаан. – Калечить любое животное, которое попадется на глаза, а потом ждать, пока оно не подохнет в мучениях. Ай да охотница.
Она повесила лук на плечо и направилась по истоптанной траве к забору. Над оленем жужжащим облаком поднялись мухи. Идаан положила руку ему на бок.
– Жаль, нет веревки и хорошего ножа. Освежевали бы тушу, на ужин было бы свежее мясо. Не хочется оставлять его лисам и крысиному племени.
– Тогда зачем ты его убила?
– Из милосердия. Кстати, ты угадал, Вандзит где-то в городе. Не зря мы сюда плыли.
– Я почти жалею, что вообще заговорил об этом. Ведь ты и ее убила бы не дрогнув, как этого оленя.
– Надеешься ее умаслить, чтобы сняла свое проклятье? Я мешать не стану.
– А потом?
– А потом сделаем то, что решили. Все видят, что Вандзит слишком опасна. В живых ее оставлять нельзя.
– Я знаю, что собирались делать мы с Эей. А это козни андата. Есть и другой выход.
Идаан посмотрела на него, встала.
– Тебе под силу вернуть ей родителей? Братьев и сестер, которых она потеряла? Отстроить Удун?
Маати принял позу отказа, не желая продолжать разговор, но Идаан шагнула к нему, стала вплотную, дыша в лицо. Ее взгляд сделался холодным и злым.
– Думаешь, после того, как она погубила гальтов, еще можно наставить ее на путь истинный? Что было, то прошло. Она никогда не станет той, кого ты хочешь видеть. Уверять себя в обратном – хуже, чем глупость.
– Если она согласится все исправить, – сказал Маати, – ее нужно будет пощадить.
Идаан прищурилась и склонила голову набок.
– Предлагаю уговор. Если ты убедишь девчонку, чтобы она вернула зрение гальтам, Эе, Ашти Бег, всем. И если она потом отпустит андата, я не стану ее убивать.
– Помилует ли ее твой брат?
– Спроси у него. Как показала жизнь, мы с ним по-разному смотрим на милосердие.
К полудню они вернулись в лагерь. Лодка стояла у скользкого от плесени старого причала. От реки шел тяжелый, неприятный запах. Две другие группы уже пришли, но Данат с одним из воинов задержались. Ота в шелковых одеждах и халате из