— Какое?
— Оба, — сказал я, потому что знал правильный ответ.
— Неплохо, — она приподняла бровь. — Ты знаешь как порадовать женщину.
Одежды набралось столько, что консультантка ходила к стойке дважды, а кабинка для переодевания выглядела забитым окопом модного журнала. Я сел в кресло напротив примерочных, закинул ногу на ногу и приготовился ждать.
Из-за шторки доносилось шуршание ткани, приглушённое бормотание на японском, пару раз звук, подозрительно похожий на треск рвущегося шва. Потом штора отдёрнулась.
Мне стоило отдать должное итальянцам. Чёрное платье село на неё так, будто его рисовали по её телу, подчёркивая каждый изгиб с какой-то издевательской точностью. Ткань обнимала талию, бёдра, колени, а вырез на спине опускался до поясницы.
— Ну? — спросила она, медленно повернувшись. Губы уже кривились в усмешке: лисица прекрасно знала ответ.
— Берём.
— Ты даже не посмотрел на цену.
— Не хочу портить себе настроение.
Раздалось довольное фырканье, и она скрылась за шторкой. Консультантка бросила на меня сочувственный взгляд, я ответил пожатием плеч. Демоны, императоры, тайные организации — всё меркло перед девятихвостой кицунэ в торговом центре с чужой картой.
Красное платье. Потом юбка-карандаш с блузкой. Потом джинсы, которые, оказывается, стоили как две юбки. Каждый выход — маленький спектакль: поворот, взгляд через плечо, приподнятая бровь, ожидание вердикта, который в любом случае будет «берём», потому что Тамамо не выбирала вещи, в которых выглядела плохо, а я подозревал, что она в принципе на это не способна.
— Бельё, — сказала она, вернувшись за штору в очередной раз.
— Что?
— Мне нужно нижнее бельё, Костя. Или ты хочешь, чтобы я носила твои боксёры всю оставшуюся вечность?
Она вышла уже в своей одежде, с горой вещей в руках, и направилась к секции, в которую я предпочёл бы не заходить при свидетелях. Консультантка резво подхватила часть ноши и засеменила следом, а я поплёлся замыкающим, чувствуя себя вьючным животным при караване, у которого отобрали право голоса.
Секция нижнего белья встретила нас мягким освещением и вешалками. Тамамо двигалась между стойками, касаясь ткани кончиками пальцев, и алые ноготки мелькали среди чёрного кружева, как язычки пламени.
— Вот этот, — она подняла комплект, полупрозрачный, с мелкой вышивкой. — И этот. И… о.
Она замерла, держа что-то тёмно-бордовое, и повернулась ко мне. Я знал эту ухмылку — именно так она выглядела в Искажениях перед тем, как устроить что-нибудь, о чём я потом жалел.
— Мне нужно мнение мужчины.
— Бери всё, я подожду у кассы.
— Нет-нет-нет, — она покачала пальцем, и золото в её глазах заиграло кошачьим весельем. — Мнение мужчины, Костя. Конкретного мужчины. В примерочной.
— Тамамо.
— Что? — брови изобразили невинное удивление. — Кабинки закрытые, шторка плотная. Ты же не боишься?
— Я не боюсь. Я пытаюсь сохранить достоинство.
— Какое достоинство? Ты однажды влетел в мой паланкин на крюке, запутавшись в моих хвостах. Поезд ушёл давно.
Консультантка вдруг оказалась очень занята перевешиванием чего-то на дальней стойке, старательно делая вид, что не слышит ни слова.
Лисица перекинула через руку три комплекта, развернулась на каблуках и двинулась к примерочным. На полпути оглянулась, и во взгляде я заметил вызов с обещанием, от которого у меня пересохло во рту.
— Ну?
Я пошёл за ней. Когда девятихвостая кицунэ куда-то зовёт — либо беги, либо подчиняйся, а бежать мне было некуда.
Кабинка оказалась просторнее, чем я ожидал, с зеркалом во всю стену и мягким ковром под ногами, но когда она задёрнула штору и повернулась ко мне, стенки будто сдвинулись, а воздух стал гуще. Сладкий цветочный запах, к которому я давно привык в обычной жизни, вдруг саданул по нервам с новой силой.
— Садись, — она кивнула на банкетку у стены.
— Я могу просто…
— Садись.
Я сел.
Тамамо повесила комплекты на крючок и посмотрела на меня в зеркало. Отражение поймало её глаза, тёмные ресницы, тень усмешки на губах. Пальцы с алыми ноготками потянулись к верхней пуговице блузки.
Первая пуговица. Ключицы — тонкие, точёные, с родинкой у правой.
Вторая. Ложбинка между грудей, край чёрного бра, надетого утром.
Она наблюдала за мной через зеркало, и расплавленное золото в радужках густело с каждой секундой. Не торопилась, каждое движение было растянуто, кицунэ, прожившая века и знавшая, что предвкушение бьёт сильнее кульминации.
Третья пуговица. Блузка разошлась, обнажив живот с мягким рельефом мышц, и Тамамо позволила ткани стечь с плеч одним текучим жестом. Молочная кожа в тёплом свете казалась фарфоровой, и я заметил, как по ней побежали мурашки — от моего взгляда или от прохлады, не разобрать.
Она так и не обернулась. Работала на отражение, и мне оставалось только смотреть, как её пальцы расстегнули молнию юбки, как ткань поехала по бёдрам, как она переступила через неё, оставшись в одном бра и кружевных трусиках, закрывавших ровно столько, сколько нужно, чтобы сводить с ума.
— Первый комплект, — произнесла Тамамо, и голос упал на полтона, до мурлыкающего регистра.
Бордовый комплект снялся с крючка. Она повернулась ко мне спиной, перекинув чёрные волосы через плечо, открыв шею, лопатки, ямочки на пояснице, расстегнула бра, и мне показалось, что в кабинке стало градусов на десять жарче.
Новый бра она надевала нарочито медленно, поправляя бретели, проводя пальцами по кромке кружева. Потом — трусики, наклоняясь так, что у меня перехватило дыхание, пока бордовый шёлк поднимался по её ногам.
Тамамо обернулась.
Бордовое кружево на молочной коже с золотистым отблеском — ткань повторяла изгибы тела, просвечивая ровно в тех местах, где мой взгляд задерживался дольше всего, и я был уверен, что лисица это знала, потому что лисица знала вообще всё, что касалось чужого внимания.
— Нравится? — спросила она и шагнула ко мне.
Я хотел выдать что-нибудь остроумное, саркастичное, в духе нашего привычного обмена колкостями, но в башке было пусто, как в зачищенном Искажении.
— Да, — получилось хрипло.
Она оказалась между моих коленей, её пальцы легли мне на плечи, ноготки царапнули ткань рубашки. Наклонилась, кончик носа коснулся моей скулы, горячее дыхание обожгло ухо.
— Я задам вопрос ещё раз, Костя, — прошептала она, и влажные губы проехались по моей шее, обжигая кожу. — Нравится?
Мои ладони нашли её талию сами, гладкая горячая кожа под пальцами, и лисица выдохнула мне в ухо, коротко и рвано,