— Сука ты… — хриплю и горло ей сдавливаю. — Ты нахуя так сделала, а? Я же тебя люблю, дуру.
Снова засасываю её и треники эти ебучие с неё сдираю. Защита покруче резины, отвечаю. Легко хер стащишь.
Тут уж она мне помогает. Сама жопу поднимает и с меня толстовку рвёт. Дышит и постанывает по-блядски, как люблю, и в спину мне ногтями впивается, когда член засаживаю. Гондонов у меня с собой нет, да если бы и были, я бы, наверное, хер вспомнил. Похуй сейчас вообще.
С первых секунд спина мокнет. Трахаю её так, как будто виагры обожрался. Яйца ей по щели барабанят, смазка чавкает, и диван этот ебучий скрипит, как будто вот-вот развалится.
То ли потому что без резинки, то ли на адреналине, но прямо каждый толчок такой кайфовый, как будто дырка её сама член подсасывает.
Она с закрытыми глазами лежит, то ахает, то вскрикивает и сиськи трясущиеся руками придерживает. То, что она всегда подо мной текла, не сыграть. Это точно было настоящее.
— Костя… Костя… — лепечет уже без всяких понтов.
Мне это как песня, отвечаю. Потому что опять всё на своих местах: я её трахаю, а не она меня, и что опять она моё имя повторяет.
— Раком вставай, — хриплю. Член выдёргиваю и на живот её переворачиваю.
Даже не пикает, блядь. Падает на локти, прогибает спину так, что жопа оказывается на нужной высоте. Я на автомате пялюсь на её щёлку — розовую и раскрытую после траха. Из неё смазка тонкой струйкой вытекает.
— Любуешься? — смотрит на меня из-за плеча. Голос у неё охрипший и взгляд похотливо-сучий.
— Ещё как, — за волосы её беру, чтобы сильнее выгнулась.
Башку ей к дырке приставляю и туда-сюда вожу, чтобы смазку собрать. Она поскуливает и подмахивать начинает. Насаживается на член и стонет, как будто вот-вот стрельнет.
Я её по жопе ударяю, под корень засаживаю и снова начинаю трахать так, что диван ходуном ходит. Она тоже голодная, походу, потому что внутри быстро тесно становится. Через минуты две максимум облепляет меня стенками и соками изнутри давай заливать.
Я и сам уже вот-вот, но без десерта хер уйду.
Член вытаскиваю из неё, блестящий от течки, и к очку приставляю.
— Костя…
— Задницу расслабь… — хриплю и пальцы в щёлку ей пихаю, чтобы смазки собрать. — Ты мне двадцать пять лепешек торчишь.
Пока анус ей смачиваю, сам чуть не спускаю. Очко у неё светло-розовое, плотно сжатое. Я когда в тот злоебучий день домой ехал, рассчитывал и курицу пожрать, и в задницу её опробовать. А после всей этой херни, которую она провернула, уж точно откладывать не буду.
— Если сделаешь больно, я тебя придушу, — хрипит.
Головку приставляю к пятаку и давлю. Проталкивается еле-еле, хоть и смазки навалом. Туго, сука, как в тисках.
Она шипит змеёй, скребёт диванную обшивку. У меня аж спина по новой взмокает, потому что ощущения пиздецовые: и горячо, и очко член бесперебойно сдавливает.
— Расслабилась бы, — сиплю.
Ладонь к щёлке прикладываю и начинаю клитор надрачивать, чтобы легче шло. Она сразу постанывать начинает, и задница, чую, поддаётся.
Вхожу по сантиметру, потею от натуги, как сука. Наполовину кое-как загоняю и торможусь. Член у меня не мелкий, а задница у неё уж больно узкая. Пусть привыкнет.
Чуток выжидаю и начинаю потрахивать её мелко — почти не туда и не сюда. Чую, очко с каждым разом податливее становится, и она уже как будто кайфует.
Тогда решаю, что похуй, булки её раздвигаю и засаживаю до конца. Она взвизгивает, а у меня аж, сука, в темечке покалывает — настолько ощущения неебические.
В подушку поскулила немного, потом чую, входит во вкус. Подмахивает потихоньку, сначала робко, потом смелее.
Дырявить её в очко и смотреть — позабористее любой порнухи. Член колом, яйца в горох сжались. Одну дырку трахаешь, а вторая в такт сжимается и течёт.
Долго такое, конечно, не выдержать. Ещё пару минут её трахаю с оттяжкой и спускаю внутрь, не вынимая.
В башке пусто сразу, и хочется на диван упасть. Секунд десять в себя прихожу, потом член медленно вытаскиваю и любуюсь, как раскуроченное очко выталкивает сперму.
— Теперь в расчёте, — сиплю и на бок её заваливаю. — Давай, двигайся.
82
Лежим с ней с полчаса так в обнимку. Я её за плечо держу, она щекой на мне лежит и круги на животе выводит.
Ни пиздеть, ни рыпаться, никуда неохота. Я, блядь, две с лишним недели на изжоге был, а сейчас наконец отпустило. Спокойно и кайфово так, как будто домой вернулся. Вроде и киданула лихо, а внутри уже похуй как будто. Сам не ожидал, что вот так легко ей прощу.
— И давно ты этой херней занимаешься?
— Какой именно? — переспрашивает.
— Ну, блядь, не йогой же, — ржу. — Кидаловом.
— Конкретно как с тобой — в первый раз. До этого два липовых фонда были.
— Там ты с брательником крутила?
— Эдик предложил идею, а детали я прорабатывала.
— И что? Дохера подняли?
Плечом чую, что усмехается.
— Для тех, кто рос в детдоме, — более чем. Но на втором деле Эдика закрыли, как ты уже, наверное, в курсе, и мы решили прекратить.
— Но мимо меня ты не смогла пройти, — подъёбываю.
— Ну да. Рассказ твоей знакомой сильно меня зацепил. Ты представлялся редким мудаком, а мне нужны были деньги, поэтому совесть никого особенно не терзала. Оставалось составить твой психологический портрет и организовать знакомство.
Простить я её простил, но про детали этой злоебучей операции узнать вкрай интересно.
— И что за портрет ты там составила?
— Уверен, что тебе хочется это знать? — брови приподнимает.
— Хуже, чем ты меня приложила, уже хер не будет. Так что, валяй.
— Ну, раз так хочешь — держи, — усмехается и на живот переворачивается, чтобы в глаза мне смотреть. — Ты, Костя, человек, зацикленный на себе и своём восприятии мира. Когда тебе хорошо — люди вокруг хорошие. Если они отклонились от курса, то автоматически становятся плохими и тебя раздражают. Ты эмоционально зависим и потому совершенно не умеешь выдерживать ссор или пауз. Когда что-то идёт не так, тебя начинает бросать в крайности: сначала ты агрессируешь, потом исправляешь