Громова поступила в пединститут, на математический факультет. Каждое письма Таисия начинала с интересных наблюдений: «У нас на лекции по педагогической методике опять все рассуждали про связь школы с жизнью. Вот только мало кто из преподавателей знает, как гвоздь прибить».
Мальков служил в армии, присылал короткие заметки: «Тут всё просто: получил приказ — выполнил. Скучаю по нашим Советам, по спорам, по ребятам… Родилась у меня одна идея, Егор Александрович, вот послушайте…».
Идея Вани вылилась в новую игровую форму под названием Всесоюзная игра «Зарница». Проводили мы соревнования в несколько этапов: районные, городские, областные или там краевые, а потом уже союзные. В одну команду собирали учеников из разных школ области. Лучшие из лучших представляли свой регион. В Новосибирск слетелись и съехались десятки команд со всей страны. Пионерский костер после награждения победителей полыхал до самых небес.
Верочка Евсеева училась в Новосибирске, в институте Академгородка, работала в команде Лапшина. Писала длинные письма про разработку новых термодатчиков, делилась успехами и спрашивала совета, как организовать студенческую газету.
Ленька Голубев вместе с Мальковым служил в армии. Оба собирались после дембеля поступать в одно военное училище.
Вернулась в родное село Лена из моего самого первого выпуска. Артисткой не стала, но культпросвет закончила и взяла в свои руки сельский клуб, кружок драматургов и половину культурной жизни Жеребцово. Односельчане стали называть девушку: «Наш министр культуры».
— Тебе бы в город, — ворчали родственники и друзья Лены. — Там бы развернулся.
— А я тут разворачиваюсь, — отмахивалась выпускница. — У нас не хуже.
С Академгородком со второго года мы работали еще плотнее. По линии официального договора. Жеребцово числилось «базовой школой при лаборатории педагогики воспитания и ответственности». На деле это замудреное название означало, что студенты и молодые учёные регулярно приезжали к нам не за наблюдениями и статистикой, а на практику. Молодые ребята вели кружки, уроки, практические занятия, участвовали в школьном Совете, жили в сельском общежитие.
Обком в лице Филатова держал своё слово и помогал. Александр Петрович стремительно пошел на повышение и стал первым секретарем Новосибирской области.
Проверяющие приезжали, куда ж без них, составляли докладные, выявляли нарушения, писали предписания. Но каждый раз Александр Петрович жестко пресекал любые попытки очернить, обесценить, свернуть проект красноречивой резолюцией: «Опыт Жеребцово считать перспективным, распространению не препятствовать». От нас отстали.
Юбилей нашего проекта мы с Лапшиным и его командой встречали в Москве. Нас пригласили на большую конференцию по вопросам связи школы и научного сообщества для педагогов со всех республик. Наш проект стремительно закреплялся на новом уровне — всесоюзном.
* * *
Москва встречала шумом, флагами, звенящими трамваями, спешащими по делам людьми. Советский Союз зато время, что мы строили фундамент для светлого будущего, достиг немалых успехов. Космическая станция «Салют» вышла на околоземную орбиту, первая в мире. Прошла стыковка космического корабля «Союз-10» с орбитальной станцией «Салют». Впервые в мире на поверхность Марса мягкую посадку спускаемый аппарат АМС «Марс-3».
Не стояла на месте и экономика. Завершили строительство второй и третьей очередей Волжского автозавода в Тольятти. Шестьсот шестьдесят легковых машин в год — это мощь, для страны, которая пережила Великую Отечественную войну и восстановила хозяйство из руин.
Сборная СССР по хоккею в третий раз подряд стала олимпийским чемпионом. Валерий Харламов сделал на Олимпиаде два «хет-трика» и набрал в сумме шестнадцать очков.
В семьдесят втором году приняли решение о завершении перехода ко всеобщему среднему образованию.
Конференция проходила в Доме учёных. Большой зал, сцена, на стене экран для диапроектора. В первом ряду люди в пиджаках, по выражению лиц которых спокойно угадывалась принадлежность к ведомствам: министерство, член ЦК или там товарищ из союзного НИИ педагогики.
Секции шли одна за другой.
Сначала выступали теоретики. Вещали про «научно‑техническую революцию», «ускорение», «подготовку человека будущего». Красивые слова, вымученные в тихих кабинетах в отрыве от реальности.
Потом выходили практики: директора школ, завучи, методисты. Педагоги делились наработками, опытом, рассказывали о профориентации, о сотрудничестве с шефами с заводов и фабрик. Делились тем, как идет работа на местах по новой образовательной модели 'Школа будущего.
Наш блок назывался: «Новая социалистическая модель воспитания».
Сначала выступил Лапшин. Геннадий Анатольевич напомнил, как все начиналось, аккуратно проелся по теме традиционной школы и слабой связи с действительностью, ориентируясь на собственные исследования, цифры и графики.
— Мы не против дисциплины, как таковой, — подчёркивал Лапшин. — Мы против дисциплины как самоцели. Наша задача — сделать так, чтобы ребёнок не просто «подчинялся», а понимал, за что отвечает.
Потом наступила моя очередь.
— Наш опыт показывает: если дать детям возможность участвовать в реальных делах, а не только в школьных мероприятиях, дети отлично справляются, а порой берут на себя больше, чем взрослые от них ожидают. Связка взрослый-ребенок лучше всего работает на основе взаимного уважения и дружбы. Насилие и авторитарность приводят к тому, что дети перестают понимать значимость, утрачивают желание, превращаются в инертных существ. Да, за дружбу с детьми, за настоящую дружбу, приходится платить временем, нервами, иногда конфликтами с привычной бюрократической схемой. Не путайте дружбу с панибратском, товарищи, — подчеркнул я. — Но оно того стоит. Знаю из личного опыта.
После моего выступления посыпались вопросы.
— Кандидат наук Горбанько Максим Силантьевич, — представился товарищ-теоретик из какого‑то института.
— Товарищ Зверев, — скептическим тоном заговорил кандидат. — Вы много говорите о самоуправлении и инициативе. Но можете ли вы дать гарантию, что в этих условиях дети не начнут выдвигать свои идеи, противоречащие линии партии?
Зал притих.
— Гарантировать, работая с детьми на земле, а не в высоких кабинетах, невозможно.
Гражданин радостно улыбнулся, но я продолжил, не позволив себя перебить:
— С детьми вообще нет никаких гарантий. Они либо есть, дети, либо их нет. Изучать детскую душу, поведение и прочее без практики, на мой взгляд, означает придаваться фантазиям на вольную тему. Не зная о проблемах школ на местах сочинять методички — все равно, что потребовать от сантехника приходить на адрес в смокинге и белых перчатках.
В зале раздались смешки, кандидат скривился.
— Дети, товарищ Горбанько, вообще мало что гарантируют. Но могу сказать одно из личного опыта: если наши с вами советские дети начнут думать, выдвигать идеи: неважно, ошибочные или правильнее, — это лучше, чем молчание школьников. Потому что думающего человека можно убедить. А молчащий либо боится, либо уже решился. Вопрос — на что решится тот, кто