* * *
В связи с тем, что среди перечисленных немецкоязычных форм имени «русь» есть очень древние — вплоть до IX в. включительно (Rûzâra грамоты Людовика Немецкого и Ruzzi «Баварского географа»), возникает еще одна лингвистическая проблема, также имеющая немалое значение для истории первоначальной Руси. Дело в том, что уже эти упоминания IX в. демонстрируют в корне долгий u, который трудно расценить иначе, нежели непосредственное отражение восточнославянского оригинала — др.-русск. русь. Вариант Rhos, зафиксированный в широко известном сообщении «Вертинских анналов» (по местонахождению рукописи в аббатстве св. Бертина на севере Франции — на самом деле, речь идет о франкских имперских анналах) под 839 г. о русском посольстве при дворе императора Людовика Благочестивого (814—840), не в счет, так как, без сомнения, представляет собой транслитерацию греч. ῾Ρως из сопроводительного письма византийского императора Феофила (829—842) (русские послы прибыли из Константинополя в сопровождении греческого посольства к Людовику) (Ann. Bert., р. 30-31; русский перевод соответствующего фрагмента см., например: Назаренко, 1999, с. 288-289; о других трактовках см. ниже).
Этот факт любопытен по меньшей мере в двух отношениях. Во- первых, он свидетельствует о том, что вторичный ū (так называемый ū2), развившийся в славянских языках из дифтонгов (исконный долгий u, напомним, повсеместно дал в славянских y — звук типа русск. ы), присутствовал в восточнославянских диалектах (во всяком случае, в некоторых из них) уже в первой половине IX в. Это важно для установления абсолютной хронологии перехода *ой / *ай → ū на востоке Славянщины, а ведь абсолютная хронология фонетических изменений — вечная и сложная проблема исторического языкознания. Во-вторых (и это важнее для нашей темы), ориентация даже самых ранних немецкоязычных форм на славянский оригинал при изустном характере заимствования недвусмысленно показывает, что те носители самоназвания «русь», с которыми имели дело на юго-востоке Германии, в Баварской восточной марке (древнейшем ареале русско-немецких межэтнических контактов), уже в первой половине — середине IX в. говорили по-славянски. Это чисто лингвистическое наблюдение подтверждается прямым указанием «Раффельштеттенского таможенного устава» 904/6 г. на то, что купцы, приходившие в Восточную марку из Руси и из Чехии («от ругов или от богемов»), были славянами: «Sclavi (выделено нами. — А. Н.) de Rugis vel de Boemanis» (Telon. Raffel. IV, p. 251; Назаренко, 19936, c. 63, 65; данные «Устава» подробно анализируются в главе III; об этнониме «Rugi» применительно к руси см. ниже).
Этот факт можно истолковать по-разному. Можно было бы, конечно, с известной натяжкой предположить, что этноним «русь» к середине IX в. успел стать самоназванием для части восточнославянского населения будущей Руси и что именно такие принявшие самоназвание «русь» славяне и являлись для торговли в баварское Подунавье. Однако подобное объяснение требует прибегнуть к другой, еще более заметной, натяжке: пришлось бы делить древнерусское купечество IX в., занимавшееся дальней международной торговлей, на две категории, четко разделявшиеся по этническому признаку — на «водоплавающих» варягов и «сухопутных» славян. Ввиду таких затруднений значительно более вероятным, по нашему мнению, выглядит другое объяснение: с самого начала скандинавской инфильтрации в Восточную Европу, уже в первой половине IX в., (восточно)славянский язык был местным койнэ, которым варяжские купцы пользовались также во время своих международных операций (Назаренко, 1998, с. 75-79). Это было бы естественно как вследствие безусловного количественного преобладания славянского этнического элемента в Восточной Европе того времени (по крайней мере — в Среднем Поднепровье, центре древнейшей Руси), так и потому, что по-славянски понимали и на среднедунайских, и на византийских, и на переднеазиатских (ввиду большого числа невольников славянского происхождения) рынках; вспомним известное свидетельство Ибн Хордадбеха (IX в.), что древнерусские торговцы («купцы ар-Рус»), приходившие на южное побережье Каспия или даже в Багдад, в качестве переводчиков пользовались услугами «славянских слуг-евнухов» — может быть, именно поэтому Ибн Хордадбех считал их, «ар-Рус», «одной из разновидностей славян» (Ибн Хорд., с. 124, §73в).
И все же изложенные наблюдения над формой древнейших заимствований имени «русь»/«Русь» в южнонемецкие диалекты дают много больше, чем вывод о том, что на международных рынках варяжские купцы пользовались славянским языком. Они влекут за собой последствия, важные для понимания самого этнополитического характера Древнерусского протогосударства IX в., а также древнейшей истории этникона «русь». Одно дело — уметь изъясняться на чужом языке, когда того требовали обстоятельства, и совсем другое — употреблять иноязычную форму самоназвания. По вполне понятным причинам, связанным с этнической самоидентификацией, самоназвание должно было отличаться максимальной устойчивостью, причем именно в случаях контактов с представителями иных народов и государств, особенно же в «протокольных» ситуациях вроде дипломатических переговоров (как, например, при заключении русско-византийских договоров первой половины X в.). Ясность в столь принципиальном вопросе совершенно необходима.
Вероятно, именно эти очевидные соображения заставляют некоторых исследователей рассматривать самый ранний грекоязычный вариант имени «русь» — греч. ῾Ρωϛ — как непосредственное воспроизведение гипотетического древнескандинавского прототипа самоназвания с основой *rōþ-, в IX–X вв. якобы еще звучавшего в языке восточноевропейских скандинавов (Const. DAI, 1989, с. 295 [комментарий М. В. Бибикова]; Мельникова — Петрухин, 1989, с. 33-34; Петрухин, 1995, с. 51; Мельникова, 1999, с. 13). Осознанно или бессознательно сторонники этой гипотезы пытаются обойти уже отмечавшийся нами главный недостаток древнескандинавской этимологии (вернее было бы сказать — этимологий) имени «русь» — отсутствие формально-лингвистически безупречного древнескандинавского оригинала этого имени — путем подмены последнего хорошо засвидетельствованным греч. ῾Ρωϛ. Здесь не место вникать в дискуссию вокруг постулируемого исходного звена — др.-сканд. *rōþ(s)- в составе того или иного композита, проблематичность которого в достаточной мере была продемонстрирована еще Р. Экблумом (Ekblom, 1915, р. 9; idem, 1958, s. 47-58), а также дискуссией, развернувшейся после 1947 г. вокруг его работ (см. ее резюме: Schramm G., 1982, s. 13-16).[1] Напомним только, что одним из краеугольных камней скандинавской этимологии названия «русь» со времен В. Томсена была такая последовательность заимствований: др.-сканд. *rōþ(s)- → фин. ruotsi → вост.-слав. русь, поскольку только на финской почве мыслимо сокращение второй части гипотетического древнескандинавского сложного слова до искомого *rōþs. Следовательно, идея о заимствовании греч. ῾Ρωϛ из языка (пока еще германоязычных) варягов не только не подкрепляет скандинавской этимологии имени «русь» (за исключением той ее разновидности, которая была предложена С. Экбу), а, совершенно напротив, ломает ее становой хребет. Как в языке самих варягов или, тем более, в греческом исходная форма типа *rōþs-menn могла редуцироваться до *rōþs, остается загадкой.
Между тем для того, чтобы объяснить вокализм ср.-греч. ῾Ρωϛ, вовсе нет нужды