Екатерина Максимовна, имевшая свои источники информации, регулярно сообщала мне о новостях, и в ее обычно сдержанном голосе появлялись нотки плохо скрываемого профессионального удовлетворения:
— Дела у него идут неважно, — сказала она во время одной из наших встреч, помешивая ложечкой давно остывший чай. — Многие партнеры разрывают контракты, клиенты уходят. Пауки в банке — никто не хочет иметь дела с человеком, который находится под следствием. Все эти годы люди боялись его, теперь они учуяли кровь и жаждут реванша.
Я испытывала странную смесь чувств — не злорадство, не месть, а скорее спокойное осознание неизбежной справедливости. Олег годами использовал свою власть и влияние, чтобы манипулировать людьми, подавлять их, заставлять действовать по его правилам. Теперь эта система рушилась, как карточный домик под порывом холодного осеннего ветра, и каждая карта падала со своим особым звуком — отзвуком разрываемых контрактов, шепотом сплетен в деловых кругах, звоном телефонных звонков от бывших партнеров, отказывающихся от сотрудничества.
Встречи Олега с Сашей становились все реже. Сначала он отменил один выходной, сославшись на неотложные дела, затем другой. Каждый раз его голос по телефону звучал все более напряженно. Он звонил все реже, и когда мобильный все же вспыхивал его именем на экране, каждый разговор превращался в короткую, неловкую беседу, наполненную паузами и недомолвками. А когда все же приезжал, был рассеян, постоянно отвлекался на телефонные разговоры, нервно постукивал пальцами по столу, словно отбивая ритм собственного падения.
— Папа какой-то странный, — заметил однажды Саша, вернувшись от очередной короткой встречи. Его детские глаза, полные недоумения и легкой обиды, смотрели на меня, ища объяснения, которого я не могла дать. — Все время говорит по телефону, злится. Даже на меня накричал, когда я попросил поиграть в шахматы, как раньше. Сказал, что у него какие-то проблемы на работе и голова занята совсем другим.
Я обняла его, чувствуя, как его маленькое сердце бьется рядом с моим, как его тонкие плечи поникли под грузом непонимания. Ребенок не должен нести эту ношу, думала я, гладя его по волосам.
— У взрослых иногда бывают сложные периоды в жизни, солнышко, и твой папа сейчас очень занят, — мягко объяснила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно, хотя внутри все кипело от негодования. — Это не значит, что он любит тебя меньше. Просто ему нужно разобраться с некоторыми важными делами.
Но я видела, как эта ситуация задевает Сашу, как глубоко врезается в его нежную детскую душу ощущение ненужности, брошенности. Вечерами, укладывая его спать, я замечала, как он смотрит на фотографию с отцом, стоящую на прикроватной тумбочке — снимок, сделанный в счастливые времена, когда они вместе запускали воздушного змея в парке.
К концу третьего месяца после суда Олег практически перестал появляться в нашей жизни. Он исправно переводил алименты — видимо, это было единственное обязательство, которое он все еще выполнял, словно последняя ниточка, связывающая его с прошлой жизнью, — но личные встречи с сыном почти прекратились, оставляя после себя лишь тяжелое молчание и невысказанные вопросы в глазах Саши.
Я пыталась связаться с ним, напоминала о его отцовских обязанностях, о том, как важно для Саши общение с отцом, как он ждет каждой встречи, как спрашивает о нем. Мои сообщения становились все длиннее, настойчивее, эмоциональнее, а его ответы — все короче и холоднее.
— У меня сейчас нет на это времени, — огрызался он в трубку, его голос, когда-то уверенный и властный, теперь звучал надтреснуто, с нотками горечи и затаенной злобы. — Ты же этого хотела, Алиса? Разрушить мой бизнес, мою репутацию, все, что я строил годами? Поздравляю, у тебя получилось. Наслаждайся своей победой. Только не жди, что я буду при этом примерным отцом года, улыбаться и делать вид, что все в порядке.
Его слова все еще ранили, но уже не так глубоко, как раньше. Я больше не чувствовала себя виноватой, не принимала на себя груз его выбора, словно сбросила невидимый, но неимоверно тяжелый рюкзак, который носила годами. Олег сам посеял семена своего падения, своими действиями, своими методами. И теперь, когда система, которую он строил годами, рушилась, как песочный замок под волнами прилива, он перекладывал вину на других, не желая признавать свою роль в происходящем, не желая даже взглянуть правде в глаза.
Тем временем моя жизнь и жизнь Саши продолжала меняться в лучшую сторону. Я все глубже погружалась в работу в архитектурном бюро Владимира, с каждым проектом восстанавливая свои профессиональные навыки. Каждая линия, каждый чертеж, каждое решение пространства приносили мне все больше удовлетворения, возвращая ощущение собственной ценности, которое годами пытался отнять у меня Олег.
Наши отношения с Владимиром тоже развивались — медленно, осторожно, как два человека, идущие по тонкому льду, прислушиваясь к каждому хрусту под ногами. Он понимал, что после всего, что я пережила с Олегом, мне нужно время, чтобы снова научиться доверять, открываться, позволять себе привязанность без страха быть использованной или преданной. И он давал мне это время, не торопил, просто был рядом — надежный, теплый, поддерживающий…
Однажды вечером, когда мы с Владимиром обсуждали новый проект за ужином, расположившись на маленькой уютной кухне моей квартиры, окруженные рисунками и чертежами, он вдруг отложил свои записи и внимательно посмотрел на меня.
— У меня есть предложение, — сказал он, и в его голосе я уловила необычное волнение. — Мне предложили большой контракт в Санкт-Петербурге. Реконструкция исторического квартала, адаптация его под современные нужды, но с сохранением атмосферы и духа места. Это проект на несколько лет, очень интересный, с хорошим бюджетом и полной творческой свободой.
— Звучит потрясающе, — я улыбнулась, чувствуя искреннюю радость за него. Владимир заслуживал этого признания, этой возможности реализовать свои идеи в масштабном проекте. — Поздравляю. Это именно то, о чем ты всегда мечтал.
— Дело не только в проекте, — продолжил он, и я заметила, как его взгляд стал серьезнее. — Это возможность начать все с чистого листа. Другой город, другая жизнь, другие люди, вдали от… всех неприятных воспоминаний.
Я поняла, о чем он говорит, без уточнений. Вдали от Олега, от его влияния, от напряжения, которое все еще сохранялось в воздухе, несмотря на его физическое отсутствие в нашей повседневной жизни. Вдали от прошлого, которое, несмотря на все изменения, иногда ощущалось как тень, следующая за нами по пятам.
— Ты предлагаешь мне и Саше