Он поднял её на руки. И тогда она почувствовала его — настоящего, живого, тёплого. Запах — тот самый, родной, с мускусом и чем-то только его, только его одного. Руки — сильные, уверенные, держащие её так, будто она самое ценное, что есть на свете. Сердце — бьётся. Под её ладонью, прижатой к его груди, — бьётся.
— Эми. — Его голос дрогнул. — Неужели это ты. Неужели я наконец…
Она прижалась всем телом.
— Я прошёл через ад, — сказал он тихо, и в тишине этих слов вместилась целая вечность — всё, что она не знала, а может, не узнает никогда. — Я выжил, потому что ты была здесь. — Он прижал её руку к своему сердцу. — Каждую секунду. Ты держала меня. Любовь к тебе держала меня, когда не осталось больше ничего. Желание снова увидеть тебя не дало мне умереть.
Что-то внутри неё — огромное, тяжёлое, то, что она строила день за днем, год за годом как плотину против боли, — дало трещину. И рухнуло. Она зарыдала — громко, некрасиво, всем телом, как рыдают только тогда, когда больше незачем держаться. Вцепилась в него обеими руками и рыдала, рыдала, рыдала — за все ночи с зубами в подушку. За все утра через силу. За все улыбки ради сына. За всю боль, которую некуда было деть.
Он держал её. Молча. Крепко. Не отпуская. И впервые за долгое время — она не была одна.
* * *
Эми вела его по длинному коридору, всё еще не выпуская его руку, словно боясь, что он растворится в воздухе, стоит лишь ослабить хватку. У дверей детской она остановилась. Ее сердце колотилось так, что удары отдавались в висках.
— Он… он — это ты, Фалах, — прошептала она, открывая дверь.
В залитой мягким солнечным светом комнате, на ковре среди игрушек, сидел маленький мальчик. Услышав шаги, он обернулся. Фалах замер, и время для него снова остановилось, но на этот раз — от невыносимого, ослепляющего счастья. Перед ним был он сам в миниатюре. Тот же золотистый оттенок кожи, копна густых черных волос и те самые глаза — глубокие, как южная ночь, обрамленные густыми ресницами. Ребенок смотрел на незнакомца серьезно и испытующе, по-мужски поджав маленькие упрямые губы. Так смотрел его отец. Так смотрел дед. Так смотрел прадед.
Фалах медленно опустился на колени. Его руки, которые не дрожали в пылу сражений и перед лицом смерти, теперь заметно подрагивали.
— Сын… — выдохнул он. Слово обожгло горло, оно было слишком весомым для реальности.
Малыш, почувствовав исходящую от мужчины мощную, но добрую силу, не заплакал. Он неуклюже поднялся на ножки и сделал пару шагов навстречу, сжимая в кулачке деревянную лошадку. Остановившись в шаге от отца, он протянул руку и коснулся пальчиком его колючей щеки. Это прикосновение разрушило последнюю броню воина. Великий эмир, мужчина, воспитанный песками и битвами, склонил голову к маленьким ладошкам сына. Он прижал ребенка к себе — осторожно, боясь раздавить это хрупкое чудо, — и зарылся лицом в его мягкие волосы, пахнущие теплом и молоком.
— Анта валяди... Анта истимрари... (Моя кровь. Моё продолжение), — шептал он на своем родном языке, и слезы, которых он не знал годами, наконец потекли по щекам.
Эми смотрела на Фалаха с такой тихой, щемящей любовью, что у нее перехватывало дыхание. Взгляд скользил по его лицу и никак не мог оторваться — словно она боялась, что стоит лишь моргнуть, и он снова исчезнет из ее жизни. За эти два долгих года он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, резче стали скулы, глубже пролегли морщины, которых прежде не было. В густых черных волосах, напоминавших воронье крыло, серебром блеснула седина. Но больше всего ее поразило не это.
На его лице теперь лежала печать прожитой боли. Будто за эти годы он прожил не одну жизнь. А в темных глазах появилась тяжелая, почти древняя мудрость — словно в них отражалась память тысяч его предков, бескрайняя пустыня, войны, потери и одиночество.
Она вдруг с болезненной нежностью поняла: он действительно стоял на краю смерти. И выбирался оттуда долго, мучительно, цепляясь за жизнь из последних сил. Это было видно в каждом движении, в усталой тени под глазами, в том, как иногда едва заметно напрягались его плечи.
Но одновременно в нем осталось главное — его несгибаемая сила. Та самая, которая когда-то пугала и восхищала ее одновременно. Перед ней все так же стоял сильный, волевой мужчина, властный эмир, привыкший ломать судьбу через колено и выходить победителем даже тогда, когда весь мир был против него.
И от осознания того, что он выжил… что он сейчас стоит перед ней живой… и с какой-то бесконечной нежностью и любовью прижимает к себе сына, у девушки мучительно сжалось сердце.
Эмилия стояла в дверях, закрыв рот руками, чтобы не закричать от переполнявших ее чувств. Она видела, как Фалах поднял маленького Фалаха на руки и высоко подбросил его в воздух. Комнату огласил звонкий, счастливый детский смех, который окончательно изгнал тени ада из их жизней.
В этот миг Фалах понял: он выжил не зря. Каждая капля крови, пролитая на палубе, каждая минута агонии стоили того, чтобы держать на руках этот маленький мир, который смотрел на него его собственными глазами.
Рассвет входил в комнату медленно, почти нехотя — ранний, бледный, осторожный. Он скользил по каменным стенам, по тяжёлым складкам занавесей, по двум людям, которые сидели друг напротив друга и молчали. Молчали так, как молчат те, кто провёл всю ночь в разговорах — и теперь слова кончились, а тишина стала не пустой, а живой, наполненной всем тем, что было сказано и что ещё только предстояло сказать.
Эми сидела, плотно закутавшись в шаль. Она натянула её на плечи ещё час назад не от холода, хотя в комнате действительно было прохладно, а от чего-то другого. От того внутреннего озноба, который не лечится теплом. Который живёт глубже, чем кожа.
Всю ночь они проговорили. Она спрашивала. Всю ночь она спрашивала: как он выжил? Что было потом? Где он был всё это время? Ей было важно знать о нем все.
Она хорошо помнила тот хаос на корабле, крики и ледяную уверенность в том, что он ушел навсегда. Слова капитана: «Оба мертвы. Араба забрали свои».
— Мои воины подоспели вовремя, — произнес он, глядя куда-то сквозь стены. — Они не поверили в