— Раскаяние уже ничего не изменит, — ответил я, тщательно подбирая слова. Не надменно, не вызывающе… а как бы «копируя» манеру речи графа. — Вы всё равно не поверили бы. Как не поверили и в прошлые разы.
Альберт Лазарь усмехнулся — коротко, беззвучно, одними уголками губ.
— Умный ответ. Жаль, что он ничего не меняет.
— Я знаю.
Тишина повисла снова. Граф взял со стола письмо — в точности то, которое я уже видел в своём кабинете. Копия. Или оригинал, с которого сняли копию — не суть важно.
— Ты получил это? Прочёл?
Он почти демонстративно наклонил бумагу, как бы позволяя по тексту понять, о чём речь, если так не дошло.
— Да, — я не стал уточнять, что нашёл его в кабинете, роясь в чужих бумагах, не далее как несколько часов назад. — Прочёл. И понял, что решение уже принято. Экзамен — формальность. Вы ожидаете, что я провалюсь…
И снова усмешка.
— Я жду, что ты в очередной раз продемонстрируешь полное отсутствие воли, чести и желания быть Лазарем, Лександр, — голос графа не повысился даже на полтона. — И тогда я сделаю то, что должен был сделать ещё два года назад.
«Два года».
Я зацепился мыслями за эту цифру, прокручивая в памяти всё то, что успел нарыть в сети. Три года назад Лександр перестал быть тем подающим надежды юношей, которым можно было гордиться. Граф же говорил про два года — значит, на «реабилитацию» после инцидента он давал год. Или это никак не связанные друг с другом события?
«Негусто».
— Значит, всё уже решено, — сказал я, не спрашивая, а утверждая.
— Я хочу, чтобы эта история наконец закончилась, Лекс. — Он впервые назвал меня по имени, но едва ли в его отношении что-то от этого изменилось. — Ты был талантлив. Потом сломался, и я не знаю, по какой причине. Я пытался помочь. Ты отказывался. Я наказывал. Ты игнорировал. Я давал тебе шансы, но ты их пропил, проиграл или про… не суть.
Он устало замолчал на выдохе, потерев переносицу. А я уцепился за то, что он всё ещё пытался говорить, а не констатировал печальные для обновлённого Лександра факты.
«Но надежды у него уже нет. Он действительно просто хочет всё закончить. Чтобы не мучаться больше, не мучить ни себя, ни остальных членов семьи. Чтобы не ждать чуда, которое не случится… не случилось бы, не воплотись я в этом мире».
— Я не прошу второго шанса, отец, — сказал я, глядя прямо в эти серые, некогда стальные, а теперь — выцветшие с годами глаза. — Я не прошу денег, времени или доверия семьи. Я даже не прошу вас верить мне.
Альберт Лазарь чуть склонил голову. В последующем его вопросе промелькнула тень заинтересованности:
— И что же ты просишь, Лександр?
— Ничего. — Я выдержал паузу. — Я пришёл потому, что вы меня вызвали, отец. Могу сказать лишь, что буду на вступительном экзамене. И что я его сдам.
Тишина стала тягучей, почти осязаемой. Граф смотрел на меня долго, изучающе, словно видел впервые. И, что иронично, так оно и было.
«Нового Лекса, меня, он действительно видит в первый раз».
— Ты не готовился, — сказал он наконец. — Не посещал занятия, не тренировался, не работал с катализатором. Я знаю, потому что за последние два года ты сделал всё для того, чтобы не иметь ничего общего с академией и образованием в принципе. И теперь, за трое суток «до», ты вдруг решил, что сдашь экзамен. Но чудес не бывает, Лекс.
— Я его сдам, так или иначе. — Граф прищурился, явно предположив наихудшие для Лазарей варианты «того или иного» способа сдачи. — В конце концов, это всего лишь три дня, и для семьи всё равно необходимо это формальное подтверждение моей несостоятельности — полный провал.
— Если ты, Лекс, рассчитываешь задействовать ресурсы семьи или, — он качнул головой, угрожающе подавшись вперёд. — Или использовать свои личные накопления, то этот план загодя обречён на провал.
Я знал о том, что Первая академия известна в том числе и тем, что непредвзятость преподавательского состава обеспечивается ни много, ни мало, а наблюдателями от каждого аристократического рода Первой Империи, входящего в так называемую «Первую сотню».
Да, у местных был какой-то фетиш на «первых», иначе сказать было нельзя. Первая Газета, Первая Академия, Первая Империя, Первая Сотня… странно, что при таких исходных данных наследником назначали не Первого рождённого ребёнка.
— Я не собираюсь жульничать и мухлевать, — сказал я, выдержав холодный, ставший каким-то пугающе-цепким взгляд отца.
«Ошибка. Надеюсь, она не приведёт к тому, что он решит перестраховаться и избавиться от меня прямо здесь».
Альберт Лазарь не ответил сразу. Он отложил письмо, сложил руки на столе и наклонился вперёд — поза, которая в его исполнении казалась чем-то давящим, всеобъемлющим таким.
Даже у меня, при всей моей ментальной стойкости, возникло неприятное ощущение того, что меня сейчас действительно препарируют, признают негодным, а тушку выбросят в окно.
— И за счёт чего ты собираешься сдавать экзамен, Лександр? — спросил он резко и насмешливо. — За счёт своей гениальной способности прожигать деньги? За счёт умения напиваться до потери памяти? Или, может быть, ты рассчитываешь очаровать приёмную комиссию тем, как ловко находишь общий язык с девицами лёгкого поведения?
Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, горло сдавило от желания ответить грубостью на грубость. Но провокация была налицо, а мой опыт отчётливо вопил, что играть по правилам графа — значит гарантированно оказаться на помойке уже к вечеру. Если вообще не в лесочке за городом.
— Вчера, — продолжил Альберт, не дождавшись реакции, — ты устроил попойку в компании сомнительных личностей. Сегодня утром служанка обнаружила в твоей комнате следы… весьма бурного веселья. А теперь ты стоишь передо мной, приведя себя в порядок впервые за последние полгода, и заявляешь, что сдашь экзамен. — Мужчина сделал паузу так, словно ему не хватило дыхалки. — Ты хоть понимаешь, Лександр, как это выглядит со стороны?
— Понимаю. Как очередной провал. Как попытка сделать вид, что всё ещё можно исправить. Как то, что вы видели уже не единожды, отец. — Я отчаянно анализировал и понимал, что попытки выкрутиться «в плюс» могут стоить мне всего. Я уже разозлил Альберта. Значит, следует ограничиться минимумом, который мне и так не могут не дать. Злосчастные три дня, провести которые я могу или занимаясь, пока меня никто не трогает, или… как-то иначе, если граф