Делаю прерывистый вдох, вспоминаю тот момент: блеск сапфира в свете офисных ламп, его дрожащие руки, слёзы на щеках. Всё выглядело так искренне…
Влас глубоко вздыхает, проводит рукой по волосам.
— Ты хотела помочь, — тихо говорит. — Ты увидела человека, который, казалось, раскаялся. Который был готов измениться ради любви и будущего ребёнка. Ты поверила в лучшее в нём — и это не делает тебя глупой. Это делает тебя доброй.
Поднимаю глаза, встречаюсь с ним взглядом. В его глазах — понимание. Не жалость, а именно понимание.
— Но он не изменился, — голос срывается. — Всё было ложью. Он пришёл не мириться. Он пришёл…
— Чтобы выплеснуть злость, — заканчивает за меня Влас. — Чтобы показать, кто тут главный. Чтобы наказать её за то, что она посмела уйти.
Меня уже колошматит. Бьёт крупная дрожь. Мутит.
— Ты не виновата... — Повторяет снова. — Ты доверчивая, наивная. Вот и всё.
— Но моя наивность стоила ей жизни...
— Тшшш... — Большие руки Власа обнимают моё лицо. Он притягивает мою голову к себе. Целует. И это не нежный поцелуй, не страстный. В нём — вся боль, которую он, кажется, чувствует вместе со мной. В нём — обещание, что я больше не одна.
От неожиданности замираю на мгновение. Но не отталкиваю. Потому что в этом поцелуе нет желания воспользоваться моей слабостью — только попытка передать часть своей силы.
Дрожь не проходит, но теперь она другая — будто внутри что-то ломается, освобождая место для чего-то нового.
— Мышка... — Шепчет ласково. Но я не верю… Не хочу верить в эту нежность. — Я понимаю, что тебе и так тяжело сейчас, понимаю, что сделаю только хуже, но... Твоя память возвращается, и я хочу рассказать тебе всё сам. До этого.
Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт...
— Что рассказать? — Играю дурочку.
— Ты не моя жена. — Выдыхает. — Не была ей до амнезии. Я поженил нас, когда ты начала интересоваться документами. — Раскрываю глаза от удивления. Якобы от удивления. И злюсь, потому что мой план теперь не пройдёт. И одному Богу известно, почему он решил признаться. Испугался? Вероятно. — Я похитил тебя из больницы. Украл, чтобы шантажировать твоего отца. Но... Но свихнулся на тебе. Поехал.
— Влас... — Голос дрожит, но лишь от того, что я не понимаю. Зачем он рассказывает мне это? Почему признаётся?
— Твой отец владеет проектом, который принадлежал моему отцу. Он убил его. Убил, чтобы прибрать всё к рукам. А я... Я хотел убить тебя. Авария. Это я её подстроил. Ты могла умереть. Из-за меня.
— Я не умерла лишь потому, что мне привиделась Глаша. Я помню эту часть. Она появилась на дороге, и из-за этого я вывернула руль заранее. — Выдыхаю.
— И я рад... Рад, что ты жива. Ведь сейчас мне на всё плевать. На проект, на смерть отца. Мне больше ничего не нужно. Ничего, кроме тебя.
Глава 25. Потому что
Аделина.
— Мне... Мне нужно уехать... — Хлюпаю носом. Смысл притворяться? Строить планы? Играть. Он уже всё вывалил, а значит, шанса на спасение через стратегию нет. Только мольба. — Я не приму это, Влас. Не смогу принять.
— Нет. — Уверенно, спокойно, тихо.
— Что? — Глаза щиплет от слёз, всё нутро заходится дрожью.
— Я сказал нет. Ты никуда не уедешь. Ты останешься со мной. Подле меня. Подо мной.
Внутри всё обрывается. Воздух будто высасывают из комнаты — не могу вдохнуть. Его слова бьют сильнее пощёчины, отрезвляют, вырывают из тумана отчаяния и боли.
— Ты… ты не можешь так, — шепчу, отступая на шаг. — Ты не можешь держать меня силой. После всего, что сказал… после того, что ты сделал.
Влас медленно поднимается с места, делает шаг ко мне. Движения плавные, почти ленивые, но в них чувствуется стальная решимость.
— Могу, — отвечает ровно. — И буду. Потому что теперь я знаю: если отпущу — ты исчезнешь. Навсегда. А я… я не готов снова тебя потерять. Даже если ты будешь меня ненавидеть.
— Ненавидеть? — срываюсь на полусмех, полувсхлип. — Да я уже ненавижу! Ты подстроил аварию! Хотел убить меня! Использовал, лгал, похитил… И теперь говоришь, что "не готов потерять"? Это не любовь, Влас. Это одержимость. Болезнь!
Он замирает на мгновение. В глазах — вспышка боли, но она тут же гаснет, сменяясь холодной твёрдостью.
— Может, и так, — признаёт ровно. — Но это моя болезнь. И я не стану от неё лечиться. Ты — моя. Была моей с того момента, как я впервые увидел тебя. И будешь моей до конца.
— До конца? — повторяю глухо. — До какого конца, Влас? До того, как ты окончательно сломаешь меня? Или до того, как я перестану дышать?
Он резко делает ещё шаг, но не хватает меня, не пытается схватить. Просто стоит совсем близко, смотрит в глаза — так, будто пытается высмотреть в них что-то, что оправдало бы его действия.
— Никогда, — говорит твёрдо. — Я никогда не позволю тебе умереть. Ни от моей руки, ни от чего-либо ещё. Я защищу тебя. От всего мира. От твоего отца. От меня самого, если понадобится.
— Защитишь? — качаю головой. — Ты уже защитил. Так защитил, что я не узнаю себя. Не помню, кто я. Не знаю, чему верить. Ты вырвал меня из моей жизни, из моей боли, из моей вины, но не чтобы помочь. Чтобы сделать своей куклой. Своей вещью.
— Последние дни ты не была вещью. Не была куклой. Ты была моей женщиной, Аделина. Моей любимой женщиной.
Я смеюсь. Истерично. Почти маниакально. Звук вырывается из груди сам собой — резкий, надрывный, совсем не похожий на мой обычный смех.
— Любимой? — переспрашиваю, вытирая слёзы — то ли от смеха, то ли от боли. — Любимой? Ты говоришь это после того, как признался, что подстроил аварию? После того, как похитил меня из больницы? После того, как лгал мне каждый день, каждый час, каждую минуту?
Влас стоит неподвижно, но я вижу, как дёргается желвак на его скуле. Он с трудом держит себя в руках.
— Да, — отвечает твёрдо. — Именно любимой. Я ошибся в методах, мышка. Признаю. Я хотел отомстить твоему отцу через тебя — и начал с этого. Но потом… потом всё изменилось.
Делаю шаг назад, прижимаюсь спиной к стене. Мне нужно расстояние, воздух, пространство — чтобы не захлебнуться в этом безумии.
— Изменилось? — повторяю глухо. — Когда? Когда ты решил, что можешь переписать мою жизнь,