В баре было по-уютному людно: стоял час предобеденный, присутствовали мужчины различных занятий и несколько дам, слышался низкий разноголосый шепоток бесед. Некоторые мужчины носили белые вечерние костюмы — явно бизнесмены или туристы. Ещё меньше было тех, кто предпочёл шорты с чёрными туфлями и чулками. Этот стиль Дэнис находил исключительно забавным: такое ощущение, что портной допустил ужасную ошибку и сшил вечерний костюм по выкройкам одежды для походов в буш. Он заказал виски.
В африканских краалях ли, в своем ли бунгало с белёными стенами Дэнис редко задумывался об Империи, а если и выпадало задуматься о ней, то скорее на локальный, даже раздражительный лад: его донимали имперские тривиальности или препоны этикета, проржавевшие от дождей моторы и стопки плесневеющих в тропическом климате бумаг, которые Дэнис с молодыми коллегами обобщённо именовали Бременем Белого Человека. Казалось, прежде чем прочувствовать Империю, следует в некоторой мере отдалиться от её непосредственной реальности. И только здесь (под шелест вентиляторов, в окружении голосов, называвших места — Кандагар, Дурбан, Сингапур, Пенанг) уму его раскрыла себя Империя более великая, которой Дэнис никогда не обозревал, но в которой пребывал мыслями и чувствами с самого детства. Как странно, насколько удивительней (а не восхитительней или банальней), что маленькая страна его детства — изученный вдоль и поперёк уютный Вестминстер, холодная Трафальгарская площадь с её чёрными зонтиками, Лондон с его пропитанными угольным дымом обоями и бесконечными дымоходами — неустанно развёртывается в бескрайние жаркие просторы, целые субконтиненты, где никогда не дождит или никогда не перестаёт идти дождь, края, утопающие в роскошной растительности или скованные морями песчаными и каменными. Сынов своих лучших отправьте служить, или, во всяком случае, отправьте побольше сынов своих. Подумать только, как это странно, что естественные кандидаты в империи, наделённые колоссальными территориями, которые хоть сейчас бери и осваивай — Америка и Россия, — замкнулись в себе, забились в тесные (по мнению Дэниса, который никогда там не бывал) укрывища; складывается впечатление, что так пожелала сама Судьба. Непохоже, чтобы этою Судьбой надлежало гордиться, но и стыдиться её не пристало; лишь дивиться прихотливым поворотам убедительной внутренней логики.
Внезапно перед мысленным оком Дэниса развернулась ностальгичная в живописности своей картина: он увидел, или, точнее, снова почувствовал себя в детской, озарённой слабым свечением углей камина, за кокерами в форме фигурок животных и с какао вместо чая: вот он слушает рассказы няни о брате-сержанте на афганской границе, о мёртвом ныне короле, которому тот служит; слушает, а Империя расширяющимися кругами развёртывайся во все стороны, начиная с Харли-стрит за окном, продолжая Букингемским дворцом, где живёт король, и сельской местностью, куда уходят поезда, холодным морем, ирландскими владениями и странами Содружества, всё дальше и дальше, до пределов мира, но всегда в её сердце пребудет маленький уютный очаг, дарующий тепло и обаяние чуда.
Итак, вот он: молодой человек, задумчивый и сдержанный не по годам, в вечернем костюме, преждевременно заношенном в местах, куда вечерние костюмы вообще-то надевать не полагается, погружённый в размышления, если достойны они так называться, о камине в детской, а сосед за барной стойкой готов заговорить с ним. Если вообще имело смысл вести речь о чёткой сумме его тогдашних ощущений, то, будучи сформулированы, сводились они к тому, как приятна непоколебимая реальность мира, воспринимаемого через посредство пяти чувств и воспоминаний, как надёжна его сложенная из клинкера пространства и времени, укреплённая известковыми составами мест и событий структура, какое неподдельное чувство глубокого удовлетворения со всем этим сопряжено.
— Прошу прощения, — произнёс сосед за барной стойкой, обращаясь к нему.
— Добрый вечер, — проговорил Дэнис.
— Меня зовут Давенант, — сказал сосед. Он протянул Дэнису руку — скорее квадратных очертаний, с притупленными кончиками пальцев, — и Дэнис, отвлёкшись от своих мыслей, пожал её. — А вы, как я полагаю, не кто иной, как Дэнис Уинтерсет?
— Да, это я, — отвечал Дэнис, испытующе оглядывая улыбчивого собеседника и удивляясь, откуда бы тот мог его знать. Голова соседа была крупная, квадратная, высоколобая; этими чертами, как и голубовато-льдистыми ироничными глазами, он немного напоминал Бернарда Шоу. Седые волосы аккуратно зачёсаны на высокий пробор, а над широкой челюстью топорщатся такие же седые усы.
— Вы простите мне такое вмешательство, — продолжил тот, — но мне стало любопытно, знаете ли вы, что кухня здесь не так хороша, как бывало. Уже некоторое время я избегаю трапезничать в Хартуме.
— Последний раз я ел здесь в прошлом году на этой же неделе, — сказал Дэнис, — и замечаний у меня не возникло.
— Превосходно, — откликнулся Давенант, глядя на Дэниса так, словно молодой человек его чем-то сильно восхитил. — В таком случае, и если вы ничем более не заняты, можем ли мы поговорить?
— Я ничем больше не занят, — сказал Дэнис. Вообще-то он предпочёл бы поужинать в одиночестве, но привычка подчиняться приказам начальства (а Давенант, несомненно, в некотором смысле мог таковым считаться) пересилила. — Расскажите для начала, откуда вам известно моё имя.
— О, так уж получилось, — сказал Давенант. — Были дела в министерстве колоний. Видишь лицо и имя, отсылаешь документ, но не забываешь. Это часть работы.
Значит, он государственный служащий, какой-нибудь инспектор. У Дэниса неприятно засосало под ложечкой, словно при встрече с преподавателем в баре. Вечер начался неудачно.
— Наверное, к ужину здесь толпа соберётся, — сказал он.
— Я зарезервировал столик в тихом уголке, — отвечал улыбающийся собеседник, поднимая бокал перед Дэнисом.
Кухня оказалась превосходной, а сэр Джеффри Давенант — превосходным рассказчиком, и ему было чем поделиться. По всей вероятности, скучные обязанности инспектора колониальной службы не входили в круг его дел, хотя чем именно он занят, Дэнис определить не смог. Казалось, он «имеет отношение к», «сотрудничает с» или «соприкасался в прошлом с» половиной имперского истеблишмента. В глазах Дэниса он сделался живым символом той удивительной картины, о которой размышлял молодой человек непосредственно перед тем, как сэр Джеффри впервые обратился к нему.
— Итак, — сказал сэр Джеффри, наполняя бокалы из бутылки южноафриканского кларета (ради одной бутылки, заявил он, можно и поступиться патриотическими чувствами), — итак, проведя несколько месяцев в скитаниях по Центральной Азии и найдя своим силам те или иные полезные применения, я собирался вернуться в Садию. Тибетскую границу я пересекал под видом монаха...
— Монаха?
— О да. Я потерял всё, что при мне было, в Маньчжурии, и мне не составило никакого труда прикинуться бедняком.