У временного президента оставалась уверенность, или, во всяком случае, чёткая память, что когда он прибыл сюда несколькими днями раньше, на улицах и в общественных местах вроде этого вокзала имелись публичные телефонные будки (ему казалось, что он помнит одну такую, деревянную, покрытую отслоившимся в сыром климате ярким лаком, а внутри — сложное оборудование из эмалированной стали и тяжёлого целлулоидного пластика), но если и так, теперь они исчезли.
Вместо них он обнаружил дверь с подсвеченным жёлтым глобусом и барельефом ноги с крылышками. Он взял бланк телеграммы из стопки на длинной исцарапанной стойке и набросал царапавшей бумагу ручкой послание Магу, в чьей квартире остановился. Он извещал хозяина, что вернулся из поездки позже ожидаемого и будет только к вечеру.
Эту весточку он опустил в щель у кассы, расплатился крупными монетами, покинул зал, поднялся по лестнице с бронзовыми перилами и вышел в тихий знакомый город.
Именно то, что город был ему так знаком, поражало больше всего. Временный президент за долгий период своей деятельности на благо Дружества привык выходить из лондонского Клуба в мир, не вполне идентичный покинутому перед визитом в Клуб. Он привык оказываться в Лондоне — а хоть бы и Лахоре или Лаосе — без привычных монументов, с незнакомой топографией и общественными учреждениями, газетами (купленными за непривычную монету из кармана), полными имён, которых там не должно было быть, и сообщавшими о незнакомых происшествиях. Но здесь — здесь, где не было ничего ему известного и ни следа не осталось от истории, которую он покинул, здесь, куда, по идее, невозможно было бы добраться, ведь даже Каспар Лэст полагал это невозможным, — временный президент Дружества нет-нет, а чувствовал себя как дома, причём это ощущение преследовало его изначально. Он шёл по мощёным булыжниками улицам, перебросив через плечо сложенный зонтик, и сердце ничто не тревожило, кроме удивительной привычности зрелища неведомого тёмного города.
Дождь, слегка подпортивший его поездку, прекратился, но над городом по-прежнему висела бледная мгла; в этой влажной атмосфере улицы приобретали какую-то постановочную внешность, словно декорации, каждый следующий ряд которых прорисован всё небрежнее. Деревья тоже: вблизи высокие и покрытые каплями, на расстоянии — неподвижные и бесформенные, точно прорисованные на последовательных полотнищах газовой ткани. У высоких, с декоративными урнами наверху, ворот публичного парка временный президент остановился взглянуть туда, где под тускло очерченными башнями чёрных тополей нахлёстывали друг на друга и журчали струи фонтана. Он постоял так, опираясь на зонтик, а когда собрался поднести к губам сигару для последней затяжки, мимо него кто-то прошёл и проследовал в парк.
На миг временный президент застыл в неподвижности, поражённый красотой этого существа (мальчика? девочки?) и странной, будто бы знающей его лично, улыбкой, улыбкой, сквозь которую проступало наслаждение или, по крайней мере, удовлетворение; потом, уронив сигару, он прошёл сквозь врата туда, куда направлялась фигура.
Но ему улыбался не гоминид, это точно. Не маг и точно не кто-то из драконидов. Он не мог бы объяснить своей уверенности: она проистекала из того же непостижимого чувства, какое внушали ему исподволь знакомые город, мир, парк, мраморные урны и парковые тропинки, засыпанные опавшей листвой. Он был уверен, что встреченное им создание не из людей, и более того, что оно отлично от всех иных созданий этого мира.
У фонтана, где перекрещивались дорожки, он помедлил, начал озираться; сердце заколотилось от нахлынувшего, сколь ни абсурдного, чувства утраты. Дитя (а дитя ли это было?) исчезло, его нигде не видать: ни там ни тут... но вот оно появилось снова, на дальнем конце тисовой аллеи, стоит раздумчиво, не глядя в его сторону. Временный президент подумал вначале подкрасться к нему, или к ней, под прикрытием тисовых деревьев, и даже дёрнулся туда, но затем, устыдясь такой мысли, двинулся по дорожке размеренной походкой, как мог бы приближаться к жеребчику или ручному оленю. Существо, по впечатлению, ушло в свои думы, опустило глаза и не замечало его приближения.
Временный президент подумал, что оно неописуемо прекрасно, а вместе с тем — какое-то мирное, невзыскательное, неухоженное. Босоногое, а может, в лёгких сандалиях, и в такой же лёгкой одежде, составляющей словно бы часть его, или её, тела, подобно птичьим перьям. И наручные часы, деталь вроде бы выпадавшая из облика, а однако ж, вполне естественная, как если бы для этих созданий инконгруэнтность как таковая была немыслима. Временного президента прохватила дрожь благоговения, почти страха, точно в священной роще. Потом существо, к которому он приближался, подняло глаза и взлянуло на него. Временный президент остановился, точно под дулом ружья.
Он понял, что это создание его знает, Он(а) стоял(а), невозмутимо разглядывая временного президента, и в его(её) взоре была напряжённая и вместе с тем безличная нежность, а может, смесь сопереживания, удивления и спокойного интереса. Существо едва уловимо покачало головой — нет, и снова улыбнулось. Временный президент опустил голову, не в силах долее вынести его(её) взора. Когда он отважился снова поднять глаза, перед ним никого не было.
Временный президент нерешительно прошёл до конца тисовой аллеи и стал озираться во все стороны. Никого. Его продрал страх, затрепетал в груди, словно готовые отпасть и отлететь крылья. Ему впервые стало понятно, как, должно быть, чувствовали себя люди при встрече с богами в ту пору, когда ещё существовали боги; встречах из греческой школьной зубрёжки.
В любом случае, сейчас, кроме него, в парке никого больше не было. В этом он не сомневался. Наконец он покинул парк и снова очутился на сумрачных улицах.
К вечеру он пересёк город и поднялся на крыльцо высокого загородного дома, полез в карман за ключом, который получил от хозяина. На лакированной двери имелась табличка, гласившая «Благотворительное восточное общество», но это было не оно. Внутри — фойе с высокими