Зрители затаили дыхание.
– И чего ты хочешь? – спросила я Куна.
Бреган взошел на скалу.
– Тебя, – сказал он с той же открытой, пылкой любовью, с какой признался мне после побега из «Рояля». – Только тебя. Рядом со мной, навсегда.
Мы шагнули друг другу навстречу, и его поцелуй был слаще всего на свете, наигранный и реальный одновременно. Его большой палец коснулся моего уха, невидимый для зрителей, и я прижалась к нему, словно могла остаться в этой секунде навечно.
Храм сошел с ума.
Стоячий рабочий партер грохотал. Кричали с балконов. Все здание наполнилось сияющей радостью, такой яркой, что перед ней утихла бы любая буря. Даже когда погасли огни, даже когда закрылся занавес и нас поглотила темнота, аплодисменты не стихали. Я не слышала собственного смеха.
Бреган поцеловал меня снова, сливаясь со мной вместе, и во мне больше не было страха перед грядущим. Все казалось возможным. Даже падение Хулея.
Бреган помог мне спуститься со скалы на ощупь. От восторга у меня кружилась голова, и, шагнув на сцену, я врезалась в пиратский корабль. Что-то острое зацепилось за свитер Найф, укололо кожу, и я дернулась, чтобы освободиться.
Мы вышли в центр сцены, и вся труппа обступила нас темной волной. Распахнулся занавес, и мы опустились в поклоне, как одно целое. Все, кто еще сидел, вскочили на ноги. Хулей начал спускаться с балкона, чтобы дать финальную речь.
Время пришло. Надо было идти за кулисы. Переодеться.
Я потянулась за рукой Брегана, чтобы поклониться еще раз…
Мои пальцы схватили воздух.
Вся кровь отхлынула от его лица, ставшего бледнее луны. Не мигая, он смотрел на мою руку.
На рукав, который я только что порвала.
На шрам нодтакта, блестящий в свете ламп.
Акт V
Сцена шестьдесят первая
Бреган
Сейчас
Мир покачнулся, словно сцена была кораблем, а ночь морской бурей.
Фирин схватилась за прореху в свитере, и душа покинула тело Брегана, пытаясь ухватиться за что угодно, хоть за что-нибудь, чтобы не утонуть насмерть. Секунду спустя он понял, что ждет. Комиссара.
Но комиссара не было.
В щели заднего занавеса стоял принимающий офицер, ждал приказов, один, и внезапно Бреган понял, костьми почувствовал, что все это было ложью. Фирин собиралась оклеветать Хулея ложными показаниями, надев лицо комиссара.
Она шагнула к нему, и Бреган врезался спиной в Тэза. Вся труппа смотрела на них. На него и на Фирин. Приклеенные к их лицам улыбки начали угасать.
Занавес закрылся, отрезая свет, но не звук. Спотыкаясь, Бреган кинулся за сцену. Аплодисменты искаженным ревом грохотали в ушах, сбивая его с ног. Он хотел было бежать к выходу, любому выходу, но ему было не скрыться от того, что он только что увидел.
Фирин была нодтактом.
«Я ужасные вещи творила».
Он врезался в угол стола, боль отдалась в ребрах. Закрыл рот запястьем, сопротивляясь гравитации, пытающейся утянуть его на колени. Он сказал ей, что знает ее, что любит ее. Он правда в это верил.
Дверь в заднюю часть храма манила его прямоугольником света, и Бреган шагнул туда, но тут перед ним появилась она. В ореоле огня.
Произнесла его имя.
Когда она протянула к нему руку, это была рука его матери, которая умоляла его, стоя на коленях. Но Фирин – не его мать. Она куда хуже.
Его мать шпионила для нодтактов.
Фирин была нодтактом.
– Не трогай меня! – прорычал он, снова отскакивая к столу.
Ее руки взлетели вверх, костяшки побелели. Макияж потек от слез. Ее маска.
Было ли это вообще ее настоящим лицом?
– Я собиралась сказать тебе, – выдавила она. – Клянусь, я просто…
– В тебе вообще хоть что-то правда? – Он хватал ртом воздух, но она весь его украла.
Не позволяла ему познакомиться с ее семьей. Скрывала от людей свое имя, прошлое. Дергалась от прикосновений, исчезала на недели, раздевалась только в темноте. Знаки были повсюду.
– Я могу объяснить. Прошу тебя…
– У тебя было на это полно времени. – Он попытался обойти ее.
– Я не хотела, – всхлипнула она. – Я клянусь, я ничего из этого не хотела. Отец обманул меня. Потом они обманули меня. И я ни за что бы не сказала им про твоего па, но…
Бреган отшатнулся.
– Моего па?
Фирин смотрела на него с бешеной бурей вины и стыда в глазах, и по его телу пробежала дрожь. То же самое выражение было на ее лице на сцене, когда Инсея осознала свою ошибку. Вот откуда она взяла ту вину.
– Это ты, – выдохнул он. – В Кровавый Пятдень ты сдала им па.
Ее губы задрожали, и земля ушла у него из-под ног.
Сцена шестьдесят вторая
Фирин
Кровавый Пятдень
Свет лампы ореолом освещал Эзнура в комнате для допросов, пока он рассматривал меня поверх щербатого носа. Где-то рядом сидел в камере отец, чьи секреты только что вышли на свет.
– Что вам нужно? – требовательно спросила я.
– Ты, – сказал Эзнур.
Он хотел, чтобы я присоединилась к ним.
– Я не нодтакт, – сказала я. Врать Брегану о работе отца это одно, но служить ставам? Этого я делать не собиралась.
Эзнур скрипнул стулом, наклоняясь вперед.
– Спорный вопрос. У тебя есть метка, у тебя есть иллюзия, ты даже помогала нам в работе, пусть и не знала об этом. Твой отец сильно рисковал, конечно, но ты-то умнее его, верно?
Мне не нужно было одобрение этого человека. Мне вообще ничего не нужно было, только чтобы меня отпустили и, может быть, подсказали, где найти Брегана.
– Что случилось с реформистами?
– Многих поймали, некоторых казнили. Я думал, тебя мало волнуют реформисты, учитывая, что это ты помогла нам проникнуть в их ряды. Раскрыла местоположение Куана Кенкиту, собрала важные данные о бароне Хулее, даже привела нас к Эсмаи…
– Я не обманывала Эсмаи.
Эзнур вскинул бровь:
– Нет?
Проклятье. Эсмаи не могла пострадать из-за меня.
– Она не реформистка. Просто актриса.
– В театре, покрывавшем реформистов.
– Нет. Ей это как раз не нравилось. Она не хотела участвовать в движении, всегда говорила, что это слишком опасно. Но Дэк…
– Дэк Нимсаирт?
Мое сердце споткнулось.
– Нет. Дэк не…
Взвизгнули ножки стула.
– Пожалуйста, нет.
– До сих пор ты нас избегала только потому, что мы не знали о твоем существовании.